Мне внезапно вспомнилось, как жучки сначала подкармливали бледную, шатавшуюся от усталости Наташу. Они планировали склонить к побегу ее, это мне теперь было очевидно; однако воровки просчитались – Наташа никогда не опускала рук и, борясь за жизнь, попала на спасительную кухню. Тогда жучки переключились на самую слабую, самую податливую, самую ведомую, самую мечтательную и далекую от реальности девушку – Эмигрантку. Не справившись со свалившимися на ее плечи невзгодами, Маша стала пищей для более сильных людей.
– Отряд обнаружил останки у кострища на Токуреевском озере, – со скорбью в голосе продолжал Андрей. – Мне очень жаль, родная.
Видимо, по моему лицу катились слезы, потому что он сам поник и прижал меня к себе.
Режимные деревушки долго не могли оправиться от известия о женщинах-людоедках. Заключенные втайне мусолили, обсасывали подробности, а когда этого стало недостаточно, додумывали, воображали и пересказывали друг другу самые душераздирающие предположения. Однажды узница, пережившая блокаду Ленинграда, заявила, что жучки больно похожи на ее знакомых каннибалов; якобы из-за питания человечиной у них появился зловещий блеск в глазах и багровые пятна на щеках. Остальные присмотрелись к беглянкам и, найдя характерные «приметы», побежали делиться открытием с другими. Сколько Рысакова ни объясняла невеждам, что человечина, в сущности, ничем не отличается от свинины, курятины или баранины и она, как и всякое мясо, не может придать людоеду вид злодея, – те отмахивались от нее и все равно кудахтали по углам, возбужденно охая и ахая.
Гаврилов гонял жучек, как спортсменов перед всесоюзными соревнованиями. Мало того что они вкалывали на общих, так лейтенант еще и давал им наряды по окончанию трудового дня. Уголовницы таскали воду, чистили псарню, драили начальственные и зэковские туалеты – в общем, выполняли самую грязную работу. За убийство и побег они схлопотали каждая по 25 лет (которые, впрочем, с предыдущим сроком не суммировались, поэтому у Груши получилось всего несколько лет в довесок). И больше они не имели права занимать «придурочные» должности. Никогда.
Их афера стала запоминающимся уроком в назидание остальным сидельцам. У каждого из нас отныне было высечено на подкорке мозга: бежать из колонии не просто бессмысленно, это опасно и сулит весьма неприятные последствия. Надзиратели тоже присмирели: из-за побега шестерых вохровцев отправили на гауптвахту, троих самоохранников перевели на общие, начальника охраны Михалюка разжаловали.
– А беглянкам в тайге не попадались волки или медведи? – приоткрыв рот от любопытства, вопрошала подросток Аза.
– Каким беглянкам? Какие волки? – косили под дурочек мы.
– Ну побег же недавно был, – недоумевала Аза.
– Мы ничего не слыхали, – отвечали хором.
Мы с Наташей и Тоней стояли рядом с продуктовым ларьком во втором лагпункте, когда Аня, Лариса и Даша носили ведра с водой на кухню. В последние дни они все больше помалкивали и хмурились – то ли оттого, что им не удалось свинтить из лагеря, то ли оттого, что наказание оказалось строже ожидаемого. Груша между делом пыхтела махоркой, Лариса вздыхала, скобля ногтями щеку в укусах.
– Анька, а Анька, – позвала Журналистка с опаской.
– Чего тебе? – проворчала та, не поднимая глаз. Вероятно, ее утомило повышенное внимание к собственной персоне.
– Расскажи: как оно? Ну, человеческое мясо-то?
– Задолбали, а! – каркнула Груша. – Че ж вас всех так колбасит?
– Когда ж еще доведется спросить! – Тоня изнывала от любопытства.
Аня разогнулась, отпустив ведро, и вытерла капли со лба.
– Жрать неудобно – пока откусишь, челюсть вывихнешь, – пожаловалась она. – Заточкой резать приходится.
– Жилистое, ясно, – задумалась Тоня. – А на вкус как?
– Да мясо как мясо, – неопределенно пожала Аня плечами. – Свинину вроде напоминает. По крайней мере мне как-то сразу вспомнился праздничный ужин у нас на хуторе… А может, это просто с голодухи. Мы три дня крошки в рот не брали, на четвертый всё, хана, озверели. Ну и Маша тут эта ходит… Канючит последнюю корку хлеба, воет так противно. Я начала че-то догонять, только когда пузо себе набила…
Представив Машу, бесчувственно распластавшуюся на земле, разделанную, как корова, и глядящую вдаль невидящим мученическим взором, я закипела и едва не швырнула в эту хищницу чем-нибудь тяжелым.
– А ты бы еще раз съела человека? – осмелела снова Тоня. Она, как бывшая газетчица, вообще обожала задавать вопросы.
Мы инстинктивно прижались друг к другу. Этот вопрос занимал многих. И хотя мы понимали, что к людоедству женщин толкнул именно голод, а не вкусовые предпочтения, в глубине души у нас все равно скребло.
К нашему облегчению, Аня скривилась:
– Че мне человека валить, если я сыта?
Мы издали коллективное согласное мычание и на том успокоились. Довольная собой, Тоня задымила самокруткой.
Из-за угла вылетел Смородин. Остановившись возле нас, он внимательно осмотрел каждую. И если вкалывающие жучки не вызвали у него нареканий, то при виде нас троих, праздно отдыхавших на солнце, подполковник рассердился.