– А я думал, – продолжал Андрей с жаром, слизнув каплю с губы. – Остановлюсь и давай размышлять: чем ты занята в эту самую минуту? Вот получил я диплом и назначение на Волгострой – и сразу представил, как мы с тобой едем в поселок Переборы в качестве мужа и жены. Комната у меня там была – не развернуться, но для нас она все равно была бы домом… Когда мне в сорок третьем пришло письмо с сообщением о папиной смерти, я был разбит, мне нужна была твоя поддержка. Когда я лежал в госпитале с дырявым плечом – гадал: как война изменила твою жизнь? Жива ли ты? Из госпиталя я отправился прямо в Москву, в Кремль, на совещание к твоему мужу Загорскому. Да, мы были знакомы… Он толковый, дельный человек. Внимательно слушал нас, прибывших с полей, говорил кратко, внятно, только по существу. Я смотрел на него и изнывал от ревности. Меня выводило из себя, что женщина, которую я любил, досталась ему, что он жил с ней, спал с ней, что ему принадлежат ее губы, ее длинные ноги, ее смелый, бросающий вызов взгляд, что смеется она для него, и дразнит она его, и целует она его, а не меня. Потом я немного поостыл и решил пригласить его выпить, втереться к нему в доверие, чтобы как-нибудь пересечься с тобой… Но я тогда струсил и уехал обратно на фронт. Да и что бы я сказал? Как и раньше, я не мог тебе ничего предложить. А знаешь, что пришло мне на ум, когда я приехал в Абезь в сорок четвертом?
– Что? – спросила я, проводя пальцами по шраму на плече.
Андрей посмотрел на таежные холмы, купавшиеся в лучах солнца.
– Я увидел вдалеке необъятную лесотундру и внезапно понял, что здесь-то точно тебя не встречу. Раньше существовал хотя бы крошечный шанс столкнуться с моей Зиной на передовой, в переполненном кинотеатре или на людной улице в праздник… Но прибыв на Крайний Север, я забрался так далеко, что ты стала вне досягаемости для меня. Вот тогда я попрощался с тобой и схоронил несбыточную мечту.
Полку гнуса, жужжавшего вокруг нас, прибывало. Устав отмахиваться, мы нырнули в воду с головами и проплыли метров пять, а потом опять прильнули друг к другу.
– Папа был убежден, что я не обрету счастья, пока не добьюсь всего, чего только может добиться женщина, – произнесла я, выжимая волосы. – Пока не выйду удачно замуж, пока не обзаведусь ворохом детишек, пока не достигну финансового благополучия и определенного статуса, который смог бы уберечь меня от невзгод простых смертных. Не добьешься одной из целей – вся система рухнет, так считал мой папа. Сейчас я осознала, что счастье нельзя загнать в какие-либо рамки. Это не конструктор: собери все нужные детали и получи результат. Я была счастлива тогда, в Усове, я счастлива здесь и сейчас – несмотря на все «но», несмотря на то, что мое счастье приготовлено не по привычному рецепту. А какая, к черту, разница, если мне хорошо и тебе хорошо?..
– Хорошо – это не то слово! – выдохнул он, прогнав мошку.
Андрей нежно поцеловал мое лицо, шею и запястья. Вымокшая сорочка медленно поползла вверх и со шлепком упала в воду. Рассудив, что лучше оставить нас двоих наедине, она тихонько поплыла к берегу, подгоняемая слабыми волнами.
Он подхватил меня на руки и унес в дом.
Помню запахи пресной воды, пропеченной солнцем кожи, шерстяного покрывала, старой древесины и пота. Помню, как губы оставляли влажные следы, как он перевернул меня и лег сверху, как расцвело внизу живота, как удерживали капканом сильные руки, как перекатывались твердые мужские мышцы, как визжала кровать, ударяясь изголовьем о стену, и как возле уха раздался тот самый низкий хриплый стон. Помню его глаза – блаженные и сытые; помню, как мы рухнули на спины, задыхаясь. Я была желанной. Любимой. Свободной. Я была счастливой.
Вечером мы сидели на скамейке во дворе, глядя на озеро. Андрей готовил свинину на костре, а я, вооруженная веником, отмахивала от нас насекомых. Репудин помогал слабо. Когда кусочки на шампуре покрылись румяной корочкой, я прошла босиком в избу, сама любуясь своими чуть позолотевшими за день стройными ногами, и порылась на кухонных полках. Нашлись бокалы из помутневшего со временем стекла, и мы разлили в них вино – Буранов привез его Андрею в марте. Как только мясо прожарилось, залоснилось от жира, мы накинулись на него, словно голодали неделю. Мы впивались в мягкую лепешку зубами, откусывая ломти, которые не умещались во рту, и лакали красное сухое, и всего нам было мало, всего нам хотелось добавки.
Ни один из нас не удосужился достать из озера сорочку. Так и бился о камыши белый ком, символ нашего воссоединения.
Ночью Андрей запрокидывал на меня то руку, то ногу или просто прижимался боком, лишь бы чувствовать во сне мою близость. Спали мы коротко, с перерывами, не в силах оторваться друг от друга, упиваясь один другим, щедро выплескивая скопившуюся за долгие годы тоску.