– Какой, к черту, Хмельников! – хрипло брякнула Рысакова. – На кой я ему сдалась с детьми от другого? Да он моложе меня лет на десять! Ему бы двадцатилетнюю молодуху искать, а не гоняться за теткой, которой скоро стукнет сорок! Еще и с таким багажом…
Я не сразу нашлась что ответить. Я никогда не обращала внимания на то, что у этих двоих была разница в возрасте. Пожалуй, Наташа права: Антон выглядел моложе ее и, скорее всего, только подходил к 30-летнему рубежу. Но важны ли такие тонкости, если они нашли общий язык?
– Ты ему-то сказала?
– Сказала, а то как же, – сделала Рысакова раздраженную гримасу. – Стоял невозмутимый! Говорит, что все понимает, но останавливаться не хочет. Тошно ему от скуки с незрелыми девочками, видите ли.
Я закинула руку за голову, обхватив подушку. Потолок озарило – это где-то над лесом сверкнула молния.
– Неужели он тебе не нравится?
– Да не знаю я, – бросила она и снова заладила свое: – Я по Лешке скучаю. Очень скучаю, передать тебе не могу. Это настоящая любовь, Нина. Как можно ей вот так разбрасываться?
Я повернулась набок, чтобы смотреть ей в глаза.
– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива – настолько, насколько это возможно в лагере. Вряд ли это случится, если ты продолжишь жить от письма к письму и грезить освобождением, чтобы соединиться с мужем. Я бы и слова против не сказала, оставайся тебе год или пускай пять, – но тебе осталось гораздо больше, а воля наших начальников, увы, непредсказуема. Жизнь в бесконечном ожидании – это разве жизнь, Наташа? Разве жизнь можно откладывать на потом? Разве не состоит она из сегодня и завтра, особенно в нашем с тобой случае? Ваши с Лешей дети всегда будут любимы обоими родителями, и все-таки это не означает, что вам запрещено устраивать личную жизнь.
Уголок рта Наташи печально дернулся.
– Все мужчины мне безразличны, вот в чем проблема.
– Потому что ты игнорируешь их, – запротестовала я. – Взгляни на Хмельникова с другой стороны – не как на портного, не как на обычного знакомого, а как на мужчину. Он порядочный человек. Сильный, умеет постоять за себя. Сердце у него доброе. Он привлекательный, в конце концов. Будет тебе защитой, опорой, поддержкой – всем тем, что так нужно женщине в лагере. Представь, как ты будешь ухаживать за ним, как он – заботиться о тебе, и тяжесть срока не покажется столь невыносимой.
– Это абсурд. Изменять любимому мужу – это абсурд! – стояла на своем Наташа и в порыве чувств скрыла лицо ладонями, шмыгая носом.
Я чуть не расплакалась вместе с ней.
– Как Антон отреагировал, когда ты ему объяснила?
– Нормально, – Рысакова убрала руки с мокрого лица и тоскливо замычала. – У меня у самой сердце кровью обливалось, таким он был растерянным. Постоял-постоял и ушел. Все.
– Я не люблю учить других людей, потому что по себе знаю, как раздражает, когда кто-нибудь вмешивается в твою жизнь. Поступай, как считаешь правильным. Просто пообещай подумать над тем, чтобы начать все с чистого листа.
– Попробую, – неуверенно ручилась она, явно солгав только ради того, чтобы успокоить меня.
Сексуальный аппетит главы группы законников, Ромы Мясника, был настолько неразборчивым, настолько неуемным, что мы не удивлялись ничему. Ни тому, что он, имея любовницу Тасю, соблазнял других женщин – блондинок, рыжих и брюнеток, толстых, худых и стройных, юных и зрелых; ни тому, что он держал при себе подростка Петю, которого упорно называл Полей и заставлял надевать юбку. У Мясника имелась одна особая страсть, которая не была связана ни с полом партнера, ни с его возрастом, ни уж тем более с наружностью. Он терял голову от садизма, он обожал причинять страдания, хотя и пытался это скрыть. Чем сильнее он вредил жертве, тем ярче становилось его наслаждение. К постоянным любовникам Мясник старался относиться бережно; мы нередко замечали у Таси фингалы, ранки, синюшные пятна от удушья или алые следы на заднице после порки, но это для Ромы ерунда, это нежные ласки. По-настоящему он отрывался только на случайных людях. Тем, кого ему преподносили в качестве выигрыша, и тем, на ком он демонстрировал свое всевластие, доставалось больнее всего. Мариночка была из последних…
Именно поэтому я пришла в замешательство, заметив посиневшее лицо Зайцева. У него была порвана бровь. Губа разбита, повисла над подбородком. И без того круглая щека припухла. Под воротником бушлата – глубокий ровный порез. Лезвие ножа рассекло кожу от уха до середины горла и, судя по всему, едва не лишило подростка жизни. Рана покрылась коркой засохшей крови, вокруг нее побагровело, назревало серьезное воспаление.
Петя вышел из ларька с упаковкой дешевого табака и теперь переминался с ноги на ногу, ожидая, когда же я оставлю его в покое. Огромные янтарные глаза то и дело жмурились, пухлые треснутые губы плотно сжались. Во взгляде мальчика не нашлось ни сожаления, ни обреченности, ни грусти – одна лишь надежда на спасение от надоедливой Ходули.
– Кто тебя ударил, Петя? – в очередной раз спросила я.
Петя в очередной раз промолчал. Глаза сверкнули из-под насупившихся бровей.