Начальник выхватил из мешка курагу и, закинув ее себе в рот, направился к выходу. Я слышала, как он звал охранника, но до сих пор леденела на одном месте. Спустя пару минут на порог вскочил младший сержант Тихомиров. Он грубо заломил мне руки за спину и потащил на выход. Мышцы в спине и плечах вспыхнули от острой боли. Взвизгнув, я согнулась к коленям – невыносимо уничижительная поза…
Пока меня вели к ШИЗО, Смородин ловко выхватил из рук ключи от склада. Лагерники, курившие на улице, пораженно следили за разыгравшейся на их глазах сценой.
– Гражданин начальник, пустите! – орала я, боясь, как бы он не вывихнул мне плечи. – Я же не сопротивляюсь! Мне больно!
– Давай-давай, – подогнал меня Тихомиров, задрав руки выше. Меня перекосило. – Двигай ходулями. Буду я еще тут с тобой, сучкой, церемониться!
Он передал меня надзирателю штрафного изолятора женской зоны ефрейтору Васильеву. Тот, в свою очередь, втолкнул меня в одиночную камеру, где отбывала наказание Смольникова, и всучил местный костюм, который должны были носить штрафники. Ловко закинув под топчан нож, о наличии которого, к счастью, не подозревали ни Смородин, ни Тихомиров, ни Васильев, я стала раздеваться. Конечности мои тряслись. Под внимательным взглядом надзирателя я сняла с себя все, кроме трусов и носков, а затем надела нательное белье, штаны, куртку и тонкие тапочки. Штаны спадали, но ремень у меня отобрали. На коленях и спине было написано «ШИЗО».
Каморка встретила новую гостью пронизывающим холодом и сыростью. Тяжелая дверь, обитая железом, с грохотом захлопнулась за спиной.
Я рухнула на топчан и схватилась за голову. «Что это, мать вашу, было? – прыгали у меня мысли в голове. – Смородин импровизировал на ходу? Подстроил все, заранее сам спер продукты? Или кто-то действительно ограбил склад, а меня выставили крайней?»
«Конечно, я воровала, – защищалась я, не чувствуя себя виновной. – Жить на складе и не притрагиваться к еде, ни разу не побаловать себя лакомым кусочком? Притрагивалась и баловала! Не один, не два раза! Но где ворованные мной крохи – и килограммы списанного Смородиным продовольствия?»
Отдавая кухне мешок крупы, я ссыпала и себе стаканчик; я брала сахар, консервы; отрезала себе кусочки енисейской рыбы и жарила их на сковороде. Все записывала в расход кухни. Что Смородин! Там и Круглов не найдет где зацепиться!
«А ведь Андрей не вызволит меня отсюда, – обнажил колкую правду мой самый рассудительный внутренний голос. – Иначе он снова поставит себя под удар. Придется отсидеть все пять дней. Главное, чтобы склад не отобрали! Я не могу его потерять. Просто не могу».
Ерзая от неудобства, я сидела на голом топчане и не представляла, чем себя занять. Спать днем запрещалось, лежать тоже. До меня доносились голоса сидельцев, вохровцев и начальников, шумели на ветру осыпавшиеся деревья. Я со скукой читала надписи, выцарапанные на стене прошлыми узниками. «Даукантайте, 58.10, пятнадцать лет». «Дарья Сергеевна Серебряная, родом из Ленинграда, передаю привет своим родным и близким». «Вечер в хату, часик в радость, арестанты!» «Маруся + Шура = любовь». «Смерть вертухаям!» Рисунок совокупления мужчины и женщины. «Заебало, хочу домой!» (без подписи). «Болотова Татьяна, пятьдесят восьмая, четвертак». Десять коротких черточек в ряд (какая-то робинзонша считала дни до выхода). Изображение мускулистого мужчины с эрегированным членом. «Не унывай, салага, уныние тебя погубит», подпись – Женя Бобриха. И крохотными буквами: «Спасибо товарищу Сталину за счастливую жизнь!» Ну а это-то как надзиратель прозевал?
Я достала припрятанный ножичек и стала терпеливо выскребать на стене девушку на ходулях.
Прошло несколько часов, а казалось, что круглые сутки. На улице потемнело. Нутро заскулило от голода. Мне полагался ужин, пускай холодный и сухой, но все-таки ужин, и я его ждала. Любой шорох я принимала за шаги Хлопониной или второго повара. Хотелось есть, согреться кружкой кипятка, а еще выговориться какому-нибудь человеку, выплеснуть теснившиеся в груди эмоции…
Ближе к отбою в ШИЗО наконец послышался шум. Вот хлопок двери, вот глухой стук низких каблуков по половицам, вот пара брошенных надзирателю слов и – скрежет в замке. Я радостно выдохнула, потерев ледяные ручки.
В проеме показалась фигура. Я пригляделась. Нет, это был определенно не Васильев.
– Здарова, Ходуля, – скривила Соломатина рот в ядовитой ухмылке.
– Таня? Что ты здесь делаешь? – прохрипела я изумленно. Окаменевшие, засохшие губы не слушались, отчего моя речь напоминала неразборчивое бормотание старухи.
Таня захлопнула за собой дверь. Васильев, купленный махоркой, ей не препятствовал.
– Пожрать тебе, жлобихе, принесла, – сказала она.
– Почему ты, а не повара?
– Не много ли ты вопросов задаешь? – ехидно хмыкнула Соломатина. Впрочем, ей самой не терпелось похвастаться. – Пристроили меня временно на кухню второго лагеря.
– С чего вдруг? Ты же на конюшне.
– Назначил лично начальник политотдела, – заносчиво объявила Соломатина, выпрямившись. – Ясен пень, чтоб подружки тебе лишнего куска не протащили.