Наверное, печальное зрелище: хозяйская дочь приводит за руку распухшего парня, который не может связать двух слов и только мычит. Не зря ведь Мария посмотрела на меня, как на буйного алкоголика… Но она молодец – быстро пришла в себя и сделала укол.
Пока я отходил, ты выглядела виноватой. На самом деле извиняться было впору мне (не предупредил же), но мне нравилось, как растроганно ты целуешь мое лицо. В саду за нами следили слуги. Они, наверное, всегда все докладывали Адмиралову в подробностях, но тебе было на них плевать. Мне – тем более.
Помню, как не мог вырваться из этой нежности и уехать домой. Медлил-медлил и в итоге опоздал на последний поезд в Москву. Пришлось ловить попутку. Меня подхватил водитель фургона, добродушный, правда, очень уж разговорчивый дедушка. Он без умолку болтал о его то самой миролюбивой на свете, то самой сварливой жене (по-моему, он сам до конца не определился, какая она). Если вкратце, тот дед родился в глуши, в селе, и вот как-то раз пришел в город на ярмарку, а там увидел невиданную-неслыханную красавицу. Каждый свой выходной он ходил к ней пешком – тридцать километров туда, тридцать километров обратно. И хотя мужик был молод и полон сил, через год ему наматывать километры, ясное дело, надоело, так что он женился и перевез ее в свой дом.
И вот что мне пришло тогда в голову. Если мы с тобой доживем до старости и не наскучим друг другу, если, расставаясь на день, будем тосковать и рваться обратно домой, если станем рассказывать другим людям о своем многолетнем браке с таким же блеском в глазах, как у того деда, значит, проживем жизнь не зря.
В следующий раз я приехал в Усово с кольцом, но ты, как оказалось, была уже чужой невестой».
Это были первые письма за все время заключения, адресованные лично мне. Я бережно складывала их в карман штанов, а позже перечитывала. Все кроме пятого, оно было коротким: в нем Андрей просто сообщал время и место нашего свидания. Баланда сунул записку утром вместе с ключами за час до моего освобождения.
Мы с Юровским должны были встретиться в ермаковском ресторане, расположенном на берегу Енисея. Умывшись и переодевшись в зэковское на складе (гулаговцам запрещалось выходить за колючую проволоку в обычной одежде), я миновала вахту и зашагала в станок, который теперь называли поселком. Однотипные бараки были хаотично разбросаны по Ермакову без какого-либо порядка по улицам. Где-то еще сохранились ветхие балки, но их повсеместно сносили и строили новое жилье. Дощатые тропы лежали поверх вязкой грязи, по ним в начищенных сапогах ходили моряки в черных шинелях, эмвэдэшники – в темно-серых, а женщины в приталенных пальто и пуховых платочках; топтала деревянные тротуары и замызганная, разношенная, грубая обувь людей в робах. У школы верещали дети, закончившие уроки. Мохнатые дворовые собаки обнюхивали землю в поисках объедков. Шумел локомобиль, поднимавшийся по бремсбергу с берега на холм. Машина медленно катилась по наклонным рельсам, доставляя наверх лес, который сплавляли по Енисею из тайги.
