Таня вальяжно оперлась на стену и скрестила ноги, а затем вытащила из внутреннего кармана пальто сверток. Там, за листами газеты, ютился мой кусочек хлеба. «А кипятку не принесла, тварь», – трясло меня от ненависти.
– Все на ужин жрали кашу. – Причмокнув, Таня повертела в руках мою горбушку. – А тебе хрена с два, а не каша. Хавай хлеб, считай за милость.
Я не сводила с нее тяжелого взгляда.
– Помнишь, как ты, дрянь, пайку мне зажала? – накинулась она на меня со своим привычным.
– И что, будешь до конца жизни мне теперь мстить? – устало вопрошала я. – Одними мокрыми валенками мы с тобой не рассчитались?
Нет, похоже, что не рассчитались. Таня поднесла хлеб ко рту и жадно оторвала кусок зубами, точно волк от павшего оленя. Я зажмурилась, вспоминая безмятежные глаза Андрея. Увы, они не были видны под слоем красной пелены.
– Я ничего не зажимала, – в очередной раз стала оправдываться я, наблюдая за каждым кусочком, что исчезал у нее во рту. – Начальство велело выдать штрафной паек, я же не могла…
– Во-во, опять базаришь за штрафпаек, – перебила она. – Задолбало песни твои слухать. Сегодня штрафной влеплю тебе.
Соломатина откусила напоследок и вытянула вперед открытую ладонь: смотри, какой жалкий ломтик остался… Потом она смачно плюнула в белый мякиш и швырнула его мне в ноги. Мой ужин плюхнулся на грязную половицу и закатился под топчан. Таня звонко расхохоталась, обнажив желтые кривые зубы, и ушла.
В животе громко, призывно заурчало.
Я улеглась обратно, пытаясь не думать ни о холоде, ни о пустоте в желудке, ни об одиночестве. Чтобы хоть немного согреться, я свернулась в позу эмбриона. На незастеленном топчане ощущалась каждая косточка; ребра, бедра, колени, локти – все острием упиралось в доски и мешало мне забыться. В камеру ворвался ефрейтор Васильев. Схватив меня за куртку и подняв с топчана, он проорал, что до отбоя ложиться запрещено.
Ночью замок во входной двери снова щелкнул. Я быстро достала свой нож и крепко сжала его пальцами.
В камеру лениво зашел Баланда. Его взгляд как магнитом притянуло к блестящему в лунном свете острию.
– Не советую пробовать на мне, – предостерег он.
– Федя… – заплетающимся языком проговорила я, опустив оружие.
– Я, я. Ты это, как, порядок? – неловко осведомился Баланда, щурясь.
Если он сделал сочувственное выражение лица, значит, выглядела я неважно.
– Меня это, к тебе Андрей Юрич послал с ужином и запиской. Да не дрожи ты так, реанимируем тебя.
Кошелев вытащил из-за спины сковородку. Нос втянул сводящий с ума запах. Картошка со свининой! Сглотнув, я хищно выхватила у него посудину. Федя протянул мне ложку. Я ела быстро и жадно, прямо как та прежняя Нина, которая только что прибыла в лагерь и с аппетитом глотала упавший на землю хлеб. Жир стекал из уголка моего рта, мягкие дольки картошки рассыпались на языке. Баланда молча ждал, пока я вылижу капли масла на дне, словно собака – миску. Когда внутри потеплело и голод отступил, я нашла в себе силы спросить:
– Тебя никто из начальства не засек?
Федя оскорбился, забрал сковородку, поставил передо мной кружку с горячим чаем и выдал конверт.
«