В январе бахнули остервенелые морозы. Температура опустилась до минус 50. Лагерное радио постоянно сообщало о внесенных в график корректировках; в самые холодные дни, когда мороз крепчал и порывы ветра усиливались, мы почти не выходили из теплых бараков и грелись у печей. И все же нынешняя зима казалась легче предыдущей, потому что в первом, втором и третьем лагпунктах повысили нормы питания. Вместо пустой баланды, в которой плавали крупицы пшенки, заключенным выдавали кашу, политую маслом, пару раз в неделю в нее добавляли мясо. Рыбный суп был густым и всегда свежим, иногда вместо него подавали просто жареную или соленую рыбу. Не могу сказать, чтобы лагерники ели от пуза, нет, но они были сыты и получали необходимый для поддержания здоровья минимум витаминов, а это уже была победа для такого убогого, губительного места, как лагерь.
А посему мы крайне возмутились, когда, вернувшись со склада, застали хлеборезку Алину у котлов. Добропорядочная наша, неподкупная, высоконравственная Алина, которая донесла на Свету и тем самым подвела ее под расстрел, не заметила, что на кухню кто-то вошел. Она продолжала тайком загребать перловку. Орудовала половником быстро, ловко – видно, не впервой. Когда мисочка ее заполнилась до краев, она схватила ложку и стала прямо-таки закидываться этой перловкой. Я никогда не видела, чтоб так быстро жрали. Хотя повидала всякого.
– Паразитка! Тебя что, бес попутал? – заорала Ильинична, подбегая к котлу. – Это же на ужин!
Алина жевала с набитыми щеками, не в состоянии открыть рот.
– Какого лешего мы культяпки сюда суем? – серчала повариха. – Нам мужчин кормить через четверть часа! Все, пиши пропало!
– Да я чуть-чуть, – проглотив, оправдывалась Алина. И сразу сунула в рот следующую ложку: испугалась, как бы Ильинична не вывалила ее кашу обратно.
– Видим мы, как ты чуть-чуть, – пожурила Наташа.
– Вы сами едите втихаря! – закричала на нас Алина. – Я видела! Видела!
– Не из общего же котла! – плевалась старуха. – Дармоедка! Подлюка! Тут ж порции на четыре! Четыре человека обожрала, сучка! Всем теперь порции урезать, чтоб жопу твою жадную прикрыть!
Алина покрылась густым румянцем, впрочем, жевать она не прекратила. Перловка и в горло-то ей не лезла, но она ее глотала через силу, проталкивала внутрь.
Начальники санчастей ермаковских лагпунктов докладывали, что в этом сезоне больничные палаты были заняты в основном пациентами с травмами и отморожениями; цинга, пеллагра, куриная слепота, терзавшие заключенных в первые годы строительства дороги Игарка – Уренгой, нынче встречались реже, и число доходяг, подходящих к черте смерти от истощения, постепенно сокращалось. По негласной статистике, уменьшилось и число мастырщиков, впрочем ненамного, так как заключенных по-прежнему гнали на работы в стужу.
Изменения коснулись не только ермаковских зон, но и других лагпунктов стройки тоже, поскольку Юровский вводил новые нормы повсеместно. В некоторых особо запущенных случаях начальников лагпунктов увольняли, если они продолжали кормить заключенных абы как. К таковым относился, например, начальник небольшого ОЛП у Круглого озера. Упитанный, с лицом, плавно перетекающим во второй подбородок, одевавшийся в кожаное пальто по осени и в каракулевый полушубок по зиме лейтенант Ляпин, с его чванливостью, безразличием к тяготам узников, с укоренившемся сознанием своего господства над землями вокруг Круглого озера и судьбами всех их обитателей, представлял собой типичный образчик власть имущего. Прирожденный бюрократ, Ляпин создавал в документах видимость ударного производства и высокого уровня содержания заключенных, но приехавшая к нему в гости комиссия зафиксировала обратное – ударную туфту и высокую смертность. Юровский срочно подыскивал Ляпину замену. Евдокимов, услышав название озера, вспомнил об одном из самых честных и дельных своих подчиненных. Он походатайствовал за своего помощника по труду, и отныне лейтенант Круглов, налившийся от гордости, дожидался повышения.