Благодаря системе зачетов в феврале освободились последние сидельцы, которые отбывали пятилетки за кражи в голодные 1946—1947 годы. Вместе с ними в списках на освобождение появилась и Катя Лебедева. В заключительный день своего срока она организовала концерт художественной самодеятельности, и хотя представление не имело прямого отношения к ней самой, многие зэки и начальники окрестили тот вечер проводами любимой актрисы. Они не могли зимой подарить Лебедевой букет цветов, поэтому просто по очереди подходили к ней, целовали ручку и высказывали благодарность за скрашенные яркими красками серые будни. У колючей проволоки впервые на нашей памяти столпились вольные, которые знали Лебедеву по выступлениям в поселковом Доме культуры. Многие вольняшки предлагали ей помощь в аренде жилья; мужчины наперебой рассыпались в комплиментах и звали ее на свидания, а начальница Дома культуры сказала, что приберегла для Катерины вакантное место. Даже Литюшкин, открыто ненавидевший Лебедеву прежде, когда она, пользуясь покровительством полковника, занимала вожделенную им должность главы КВЧ, сегодня следовал за ней хвостиком и с печалью повторял, что без Катерины их КВЧ станет совсем другим, а ему этого совсем-совсем не хочется.
Почуяв настроение публики, Юровский велел подвезти к завершению концерта канистру со спиртом. Скамьи придвинули к стенам, заиграла громкая музыка. Выступали теперь все, кто во что горазд. Пели военные песни, о родных и о любви, играли на гармошке, читали стихи. Манька Автобус, получившая воровскую кличку за то, что до лагеря грабила пассажиров транспорта, сплясала яблочко. Шахло наливала по 50 граммов каждому зэку. Бригада Агафонова носила ей ведра со снегом, и Шахло разбавляла спирт талой водой. За помощь она наливала агафоновцам гораздо больше, чем 50 граммов, и они готовы были за это принести ей весь снег Игарского района.
В центре галдящей и танцующей публики стояли Юровский и Лебедева. Привстав на цыпочки, Катя что-то ворковала полковнику, так что накрашенные алой помадой губы почти касались его уха. Андрей внимательно слушал ее. Нежность на его лице постепенно сменилась легкой грустью. Закончив свою, судя по всему, трогательную прощальную речь, Лебедева приобняла своего бывшего лагерного мужа, начальника строительства №503, избавившего ее от трагической участи многих других репрессированных людей, и отошла.
– Меня тоже скоро должны освободить, – прошептал Гриненко, усевшись рядом со мной на скамье. – Должен был сидеть десять лет, а получилось семь.
– Везунчик, – с улыбкой я смотрела в его светившееся лицо. – И что ты теперь чувствуешь?
– Честно? – он насмешливо вскинул брови. – Я словно школьник, который хочет слинять с уроков. Боюсь, что засекут и пинками погонят обратно… Пинками-то, наверное, ладно, главное, чтобы не собаками…
– Если тебя спросят на перекличке, я скажу, что ты заболел, – пообещала я.
– Юровский и Хмельникова освобождает, – продолжал Вася, понизив голос. – Говорит, что мы «полностью искупили свою вину перед Родиной», что нам «засчитали заработанные зачеты» и что «руководство пятьсот третьей стройки благодарно нам за самоотверженный труд». Вообще, он неплохой мужик, этот Андрей Юрьевич. Я сижу с сорок четвертого и пережил всякое. Я доходил, взлетал в придурки, потом падал и доходил опять, но больше всего меня задевало не то, что голодно, и не то, что холодно, не то, что тяжко, а что с нами тут не как со взрослыми людьми, понимаешь, а как со шпаной какой-то, как с неразумными детьми… Чего у меня на фронте только ни было, и все нипочем! Бывали дни, когда мне и похуже было, чем за решеткой! Но это отношение… Я вчера Родину спасал, а сегодня – сапоги охраннику чищу, хотя на дворе весна, мы идем рубить просеку в тайгу и уже через минуту его сапоги утонут в грязи! Я, молодой мужик, летчик, занимаюсь такой бессмыслицей! Вчера я герой войны, майор Гриненко, а сегодня – «ты», С-231! Даже собак по имени, а меня по номеру! На пятьсот третью приезжаю, выбиваюсь в бригадиры, встречаюсь с начальником стройки, а он мне вдруг: «товарищ»! Это потому что возле нас чужие уши не грелись, а если бы грелись, он и тогда бы меня последними словами не называл, как этот мудак Коврицкий на пересылке в Красноярске. Я от этого «товарищ» чуть не прослезился… В следующий раз вижу его, а он меня по имени – запомнил! И руку жмет! Дорогого стоит – послужить на его скотской службе и остаться человеком…
Выпив положенные ему 50 граммов, Вася вытащил меня в середину танцевального зала. Он двигался неумело и неуклюже, но охотно следовал моим инструкциям и вскоре уверенно повел в танце. Рядом с нами под музыку скользила еще одна пара. Завидев нас, Хмельников и Рысакова кивнули и тут же отвернулись друг к другу.