Лебедева, спасшись от неугомонного Литюшкина, сидела вдали от всех; она задумчиво рассматривала хмельную публику, стены с портретами советского руководства, пустые кружки, пьяных агафоновцев, которым Шахло все еще щедро наливала. Белые ручки ее покоились в складках того самого голубого шерстяного платья, поразившего меня в избе полковника. Когда я подошла, она не удивилась – только непринужденно, вполне естественно улыбнулась. Я начала издалека, поинтересовавшись ее планами. Она ответила, что вернется в Украину, сходит на могилу к матери и подастся обратно в театр. Катя догадывалась, что я здесь не просто так, и терпеливо ждала.
– Надеюсь, между нами нет разногласий, – в конце концов сказала я, облизнув пересохшие губы. Она навострила уши, уставившись в одну точку на полу. – Я не собиралась разбивать вашу пару, мы…
– Не надо, – предупредила Катя холодным тоном.
Вероятно, на том мне следовало покинуть ее, однако невидимая ниточка продолжала висеть. А сейчас еще и неприятно натянулась…
– Не переживай, – угадав мои терзания, смягчилась Катя. – Сперва я злилась, что Андрей разрушил все, что мы построили. Злилась и на тебя, вертихвостку. А потом я отпустила вас обоих. Наш с ним разрыв был к лучшему, это я сейчас уже понимаю, остынув и поразмыслив здраво. Ведь он так и останется здесь. Позже, вероятно, уедет на другую такую же стройку, в точно такой же глуши, забитой зэками. Будет до старости лет выслушивать жалобы людей, которым невозможно помочь, выкручиваться, чтобы облегчить им жизнь, хотя капля в море никогда ничего не изменит. Андрей утопил самого себя в болоте, и двигаясь там, в трясине, он думает, будто вот-вот выберется на сушу, но это иллюзия: трясина все равно неумолимо тянет его вниз. Потому что она сильнее крохотного, хрупкого человека.
Катя поджала губы и опустила глаза.
– Я не герой и не благодетель. Я натура творческая. Хочу выступать под светом софитов, колесить по городам, купаться в любви поклонников. Вот такая жизнь по мне. – Уголки ее губ мечтательно приподнялись. Клубниковидное лицо стало шире, а оттого очаровательнее. – Нам с ним было бы сложно совмещать наши графики. Не станет же он ездить за труппой хвостиком, или я – срываться на чертову стройку в перерывах между концертами и репетициями! Нет уж! Я, право, эту стройку всю жизнь в кошмарах буду видеть! Все эти производственные планы! Поносных доходяг! Сани с оленями! Уголовников! Тонны снега! Черные зимы! Чтобы я сюда ногой – и по доброй воле?
Передернувшись, Лебедева вздохнула и внимательно рассмотрела меня с головы до ног.
– Ну, а что же ты, Нина? – спросила она. – Осилишь ношу? Он трудоголик, отдается делу не просто с головой, а всем телом сразу. Поступает не так, как нужно, а так, как считает правильным. В нем живет дух воина, только вот сражается Андрей не на той стороне. Не передумаешь, когда он взвалит на себя очередную непосильную ответственность? Когда опять поплывет против течения? Если проиграет, не передумаешь?
– Я плечом к плечу рядом с ним, – ответила я.
– Да, похоже, он это чувствует, – задумалась Катя, вновь обратив свое внимание на толпу.
Гости потихоньку разбредались. Катерину нашел обеспокоенный было ее отсутствием Литюшкин и начал что-то тараторить о том, что хорошо бы было ей все-таки принять его предложение продолжить работу в КВЧ первого лагпункта, а не соглашаться на поселковый Дом культуры, начальница которого имеет сварливый характер и дотошна до мелочей. Я взяла со скамеек наши с Наташей кофты, которые мы сбросили перед танцами, и направилась к выходу. Зевнув в кулачок, Рысакова натянула свою кофту, и Хмельников бережно помог ей расправить одежду со спины.
К нам протиснулся Круглов.
– Рысакова? – окликнул Степан Иванович. – Пляшите, Рысакова! Начальство одобрило визит вашего мужа, Алексея Константиновича. Он скоро вылетает в Игарку. На следующей неделе вам предоставят три дня отпуска и комнату в доме свиданий.
С лица Наташи мигом схлынула безмятежность. Она оцепенела и в ужасе вытаращилась на трудилу, словно тот только что зачитал ей приказ о переводе на общие. Лейтенант, расшифровав ее реакцию не иначе, как радость, самодовольно крякнул и пригладил редкие кусты волос на лысеющем затылке.
Дом свиданий был поистине эдемом режимной зоны, превосходя статусом кухню с баней, придурочные бараки и личные каморки сидельцев в мастерских и на складах. Но врата этого эдема открывали не каждому. Райский сад принимал исключительно заслуживших его наслаждений заключенных – то есть тех, кто выполнял норму и не имел нареканий. «Отличников» было много, и все же дом свиданий в основном пустовал; ведь не стоит забывать, что многие семьи разрывали отношения с родственником, посмевшим подвесить над ними позорный купол «приближенные к врагу народа». К таким, как я, никто и никогда не ездил, нам никто и никогда не писал добрую весточку, за исключением родителей и детей, если таковые были.