Дом свиданий славился мягкими, застеленными белым постельным бельем кроватями, ситцевыми занавесками, цветами в длинных ящиках на подоконниках, печками-буржуйками, светильниками с абажурами – иначе говоря, чисто домашними, уютными интерьерами, ярко контрастировавшими с обстановкой в общих жилых зонах. Но сколь бы ни были роскошны интерьеры, они меркли в глазах заключенных на фоне света, исходившего от родного человека.
– Вижу, вы необыкновенно счастливы! – воскликнул Круглов, глядя на перекосившееся лицо Наташи. – Как только гражданин Рысаков прибудет и вы сможете занять выделенную вам комнату, я сообщу.
Степан Иванович присвистнул, сложил руки за спину и вышел из зала. Глаза Наташи бессмысленно метались туда-сюда. Хмельников, стоявший позади нее, зажмурился и с болью сжал пальцами переносицу.
В ночь на 17 февраля был арестован майор Евдокимов. Без объяснения причин, тихо, чтобы в домах по соседству ничего не было слышно, у начальника первого мужского лагпункта 503-й стройки начали проводить обыск. Клавдия от избытка чувств упала в обморок. Евдокимов привел ее в себя нашатырным спиртом, и Клавдия, немного отдышавшись, принялась собирать тюремный чемодан: теплые вещи, белье, зубной порошок, деньги, нескоропортящиеся продукты. У нее брат сидел, ей было известно, что необходимо тому, кто попал на нары. Трое сыновей, прижавшись друг к другу на лавке, следили за действиями матери. Ничего особенного не найдя ни в шкафах для одежды, ни в домашней библиотеке, ни в кабинете, эмгэбэшники тем не менее увели Дмитрия Егоровича в наручниках. Клавдия крикнула ему на прощание, что она его любит, и рухнула во второй обморок. На этот раз ей помогал очнуться ординарец Евдокимова Вова Певчих. Побелевший, с выпученными глазами, он налил на вату столько нашатыря, что можно было поднять человека с того света.
Дети рыдали навзрыд, жалобно зовя папочку.
– Он там из-за вас! – накинулась Клавдия разъяренной кошкой на Андрея, когда тот, разбуженный Певчих, забежал в избу. – Он не подписывал, что они просили, он выгораживал вас! Ему угрожали, и вот получите! Теперь-то они точно выбьют из него признание! И упекут вас всех! И меня как жену!.. Мои дети – и сироты?! Подите прочь! Не хочу вас видеть…
Три дня держались минус 50 градусов. Все работы по строительству были свернуты, зоны будто бы вымерли. Сегодня потеплело до минус 45, но ветер зловеще выл, пробиваясь в щели бараков, поэтому строителей опять оставили на базе. Лишь обслуга лагпунктов трудилась по прежнему графику.
Я схватила толстое одеяло и накинула его на плечи. Печь не прогревала зал настолько, чтобы мои зубы перестали стучать, поэтому я завернулась в одеяло с головы до ног. В таком виде и вышагивала по проходной, как сосиска в тесте.
Окно покрылось плотной коркой инея, через которую был виден только крохотный просвет. По ту сторону стены порывы нагибали деревья, сметали сугробы, так что снежинки кружили в воздухе, смерчем поднимали вверх легкие предметы: выброшенную пачку от табака, записки, шапки обозленных на всех и вся вохровцев. Им-то, дежурным на постах, приходилось туже всего.
На заснеженной тропинке перед складом показался подросток. Он бесцельно бродил по улице, иногда высовывая нос из-под шарфа. Я сразу узнала его круглые щеки и упавшие на лоб золотистые волосы. Накинув шубу прямо поверх одеяла, я отворила дверь. Мороз хлестнул меня по лицу и нырнул за спину внутрь склада, умертвив накопленное тепло одним ударом.
– Петя! Петя! – звала я мальчишку, перекрикивая ветер.
Зайцев обернулся и прищурился. Выбеленные морозом брови сошлись на переносице. Я замахала руками, и Петя, немного поразмыслив, двинулся ко мне.
– Ты чего слоняешься по улице в такую погоду? – спросила я, закрывая за ним.
– Ищу темняк, где уроки сделать, – привел он меня в ступор.
– Угу, уроки, – кивнула я, изумленная. Ну какие могут быть уроки у мальчика, отбывающего срок? – А почему бы тебе не позаниматься у себя? Я слышала, ты поселился в первом бараке, лучшем из лучших. Там тепло, кровать, соседи мирные.
– Да они третий день в карты рубятся, байки толкают или бухают! – крикнул он неожиданно громко. – Шумно!
– Ты их строго не суди, – улыбнулась я ему, но Петя не видел, Петя мрачно пялился в сторону. – Чем же им еще развлекаться в четырех стенах? Хочешь, сиди тут. У меня тихо, чай тебе налью.
Подросток часто моргал, и его обросшие инеем ресницы хлопали. Губы отливали синим. Он в нерешительности потоптался на месте, перебирая другие возможные варианты, но, видно, их было немного, поскольку он в конце концов стянул ушанку.
Я поставила керосиновую лампу на стол, отодвинула ему стул и стала кипятить воду. Повесив полушубок на крючок, Петя плотно обмотал шерстяной шарф вокруг шеи. В побагровевших от холода руках он держал книжку, полученную в поселковой библиотеке. Это был «Чапаев». Пока я хлопотала, подкидывая дрова в буржуйку, Зайцев забрался на стул и аккуратно положил перед собой роман. Он облизнул кончики пальцев и стал переворачивать страницы, выискивая абзац, на котором остановился в прошлый раз.