– Спокойно. – Смородин был втройне расстроен: мало того, что сболтнул лишнего, так Петя еще и опять перешел на феню, а я стала свидетельницей их сокровенного разговора. – Я тебя услышал, Петр, информировать ты никого не станешь. Твое право. Я разберусь сам. Пошли! Елена Михайловна небось заждалась нас на ужин. И надо бы проверить, как ты справился с остальными заданиями…
Петя закрыл книгу, сполз со стула и пошел одеваться. Смородин старательно не встречался со мной взглядом. Они уже собирались было выйти, как вдруг мальчик опомнился и сказал мне:
– Спасибо за чай, Ходуля.
– Пожалуйста, – откликнулась я.
– И прости за выбитые окна, – чуть тише добавил он.
– Прощаю.
Андрей прилетел из Игарки поздно вечером, когда я уже спала. Он тихонько открыл склад своим ключом, стянул с меня одеяло и приподнял на руках. От него, как обычно, пахло спиртным.
– Ты чего? – спросонья прохрипела я, потерев глаза.
– Хочу тебе кое-что показать, – загадочно прошептал он. – Только не смотри, пока я не скажу!
– Сейчас?.. – заупрямилась я, упав обратно на подушку. – Что, не может подождать? Я же сплю…
– Утром сюрприз исчезнет, – упрашивал он, настойчиво вытаскивая меня из койки. – Поверь, оно того стоит.
Смутно помню, как Андрей заставлял меня натягивать самую теплую одежду: шерстяные чулки и носки, ватные брюки, свитер, собачьи унты и шубу. Я закуталась в пуховый платочек, надела шапку и варежки. Он сам был в валенках и полушубке. Прежде чем мы вышли, Андрей закрыл мне глаза рукой.
– Зачем это? Я ничего не вижу!
– Зинка, имей ты хоть каплю терпения…
Он бережно поддерживал меня, но я все равно боялась оступиться. Унты утопали в сугробах, хлопья снега падали за шиворот. Я слышала частое дыхание Андрея и далекий, еле различимый смех дежурной охраны. Ориентируясь по тому, куда мы поворачиваем, я понимала, что он ведет меня к вахте, то есть за пределы режимной зоны. Младший сержант Бутяков, пожелав полковнику здравия, пропустил нас. На выходе мне снова было сказано закрыть глаза.
Мы прошли еще немного и остановились. Кто-то что-то пробурчал нам. Я машинально мотнула головой, не узнавая голоса.
Андрей помог мне забраться в повозку, и теперь я полулежала-полусидела на ворохе шелковистых шкур. Юровский расположился рядом, сгреб меня в охапку и распорядился:
– Трогай!
Раздалось суетливое фырканье животных. По низкому рыку, непохожему на ржание лошади, я догадалась, что нашу упряжку везут олени. Сани плавно катились вперед. Зрение было временно недоступно мне, поэтому я обратилась к слуху и нюху. Вот сухой снег хрустит при ударе копыт о землю, вот шуршит ткань, когда управляющий повозкой усаживается удобнее, вот стих гул охраны лагеря, вот взвыл ветер, взмывая над тайгой и обрушиваясь на землю. Нос втянул аромат шерсти, леса и мороза.
Спустя некоторое время натянулись поводья, олени замычали и сбавили ход. Упряжка встала, скрипнув лыжами.
– Вы подождете нас? – спросил Андрей у нашего «шофера».
– Да, ждать, – невнятно проговорил тот. – Я ждать тута. Вы ходи, ходи… Енко ждать будет! Костер зажжу!.. Не торопися!
Андрей достал меня из саней и подтолкнул вперед. Здесь, вдалеке от зоны и поселка, должно было замести куда серьезнее, но сквозь снежные завалы вела протоптанная дорожка. Через пару минут Андрей придержал мою руку, посуетился, расчищая снег и раскладывая что-то, и заставил сесть.
Я слепо пошарила руками под собой. Деревянная лодка была перевернута вверх дном, на ней лежал плед.
– Открывай глаза.
– Уже можно? Точно-точно? – поддразнила я его, старательно жмурясь.
– Точно, – рассмеялся он.
С напускной решимостью набрала в легкие воздуха и открыла сначала один глаз, затем второй. А потом от потрясения забыла, как выдохнуть…
Мы сидели у озера Листвяжьего – небольшого водоема примерно в трех километрах от Ермакова. Гладь озера, валун на мелководье и заброшенная душегубка, которую мы использовали как лавочку, обросли слоем льда. Вдалеке, по ту сторону берега, темнели покрытые заснеженными лесами холмы. Но самое впечатляющее зрелище сверкало наверху, над белым царством. Черное звездное небо было изрезано яркими лучами, свет от которых плавно растекался по всему небосклону, образовывая дымку. Полярное сияние будоражило сознание богатством своей палитры. Точно на холсте живописца, здесь гармонично сочетались зеленые, голубые, фиолетовые мазки. Буйство сочных красок отражалось в озере. Вдохновленная, я была готова сколотить сама себе мольберт и начать писать виды озера прямо вот тут, на морозе…
– Это самый красивый пейзаж, что я когда-либо видела, – вымолвила я, не отрывая взгляд от неба.
– У нас нечасто можно наблюдать полярное сияние, да и видно его всего полчаса-час, так что я решил не терять времени.
Зелено-голубые цвета блестели в его глазах. Нет, нужно рисовать не озеро, нужно рисовать его – его умные, добрые глаза, в которых отражалось северное сияние…