– Крайний Север при первом знакомстве вызывает отторжение и страх, – вспомнила я день своего прибытия в Игарку. – Тут холодно, солнца мало, вокруг сплошь леса, болота да тундра… Но позже здешние края открываются тебе с другой стороны. И вот уже замечаешь захватывающие дух просторы, единение местных с природой и какое-то необыкновенное… умиротворение, что ли, какого не встретишь в суетливых больших городах, подобных моему родному. Это другой мир. Это прекрасный мир.
– Заполярье сурово, но по-своему очаровательно, – согласился Андрей. – Я тоже не сразу это осознал… Но скоро мне, наверное, придется с ним попрощаться.
Часто задышав, я с тревогой посмотрела на него:
– Дурные вести от Буранова?..
– Да, невеселые… – Андрей вытянул перед собой ноги и достал нам две папиросы. – Он считает, что мне нужно переводиться на другую стройку. Куда-нибудь, неважно, куда конкретно, главное – подальше от Красноярского управления, где на меня шьют дело. Может, если уеду, оно заглохнет…
– Но инициатива ведь исходит от Громова? – возразила я. – Он тебя где угодно достанет!.. Сукин сын…
– С Громовым что-то неладно, – тихо произнес Андрей, хотя вокруг нас не было ни души. – Буранов в подробности не вдается, но утверждает, что ему недолго осталось посидеть на посту. А если падет Громов, то по управлениям чистки начнутся… Вот он и советует перевестись быстрее, чтобы до всей этой заварухи не успели взять.
– А что Евдокимов?
Юровский поколебался. Челюсть его неестественно выдвинулась вперед, мышцы на лице дрогнули.
– Подписал, дурак…
– Что подписал? – Слеза, выступившая на моем правом глазу, замерзла в льдинку. – Что тебе вменяют?
– Создание антисоветской организации и подготовку террористических актов против руководства страны, – ответил Андрей. – В том числе я якобы планирую заложить бомбу на трассе, когда ее приедет открывать Сталин. Какая фантазия у следователей! Представляешь, произносит Сталин помпезную речь на открытии Великого Северного пути, потом я их всех усаживаю в вагон: Сталина, Молотова, Ворошилова, Громова. Мы вместе совершаем первую пассажирскую поездку из Игарки в Ермаково, и где-то в середине пути – взрыв! Никого в живых не остается! Такую красивую историю они мне придумали. Это расстрел. Митя, Митя… Неужели он не понимает, что он и себя подставил своей подписью? Неужели не понимает, что не спасет Клаву и детей? Разве он забыл, что эмгэбэшникам нельзя верить, что бы они ни пели в уши? Как же мы вызволим его оттуда, если он подтвердил, что знал о покушении на жизнь вождя и ничего не предпринял? – Немного погодя Андрей добавил: – Буранов говорит, что с ним там совсем худо… Глаза лишили… Почки отбили… В стоячем карцере держат…
Снежинки оседали на наших коленях. Деревья на том берегу качались, стукаясь голыми ветвями.
– Куда Буранов предлагает тебе податься?
– Пока не знаю. – Андрей потопал, чтобы согреть ноги. А я и не замечала, что замерзаю. – В любом случае перевод будет к лучшему. Неизвестно, что вообще станет с нашей магистралью, понимаешь?
– Нет, не понимаю.
– У руководства спадает интерес к проекту… Они там, наверху, выяснили, что дорога окупится не сразу, а только через несколько десятков лет. А пока возить по ней некого и нечего.
Повисла напряженная пауза.
– И что теперь? – я пришла в замешательство.
– Все силы перебросили на другие масштабные стройки – на Волге, Днепре, Амударье. Мы со своей Трансполярной магистралью съехали даже не на второй, а на черт знает какой план.
– Что это означает? – недоумевала я. – Дорогу сдадут позже?
Юровский неловко прочистил горло.
– Если вообще сдадут, – сказал он неразборчиво.
Не поверив ему, я всплеснула руками. Эмоционально так, по-старушечьи.
– Все наши усилия были напрасны? – вскрикнула я с нажимом. – Трассу строили несколько лет! Несколько тяжелых, дорогих для бюджета лет! Люди зря горбатились, прогрызая тайгу? Ремонтировали прогибы? Утопали в болотах? Отмораживали руки и ноги? Гибли от травм, болезней и непосильного труда?
Андрей сжал челюсти, словно ему было больно продолжать разговор.
– Да, вероятно, все было зря, – в конце концов сказал он. – Все меняется быстрее, чем я предполагал…
Я в абсолютной растерянности отпрянула от него. Память вынула из своих глубин портрет Эмигрантки. Тонкой, нежной, всей какой-то полупрозрачной, бесплотной, хлипкой, призрачной Маши Василевской. Некогда ухоженной, образованной, воспитанной дамы, девушки, не осилившей заключения на Севере.