Ощущая несуразность встречи, скованные, взволнованные, они сели на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Наташа долго не могла проронить ни слова, скребя сломанным ногтем катышки на застиранной юбке. Чтобы заполнить тишину, Алексей с придыханием тарахтел о Ване и Анечке, показывал их фотографии и грамоты.
Она пристально наблюдала за мужем, пытаясь отыскать месторождение прежнего счастья, но теперь, увы, не могла добыть и его крупинки. Дело было не в том, что она внезапно нашла у Алексея изъян или недостаток; ее любовь к нему до сих пор была глубокой. Просто Наташа поняла, что ее счастье выбросили за борт, и ей ничего более не оставалось, кроме как смотреть ему вслед и проплывать мимо. А раз счастье оказалось вне зоны досягаемости, значит, априори оно и счастьем быть не может – лишь источником бесцельных страданий.
Тогда Наташа собралась с духом, вспомнила заготовленную речь и все объяснила Алексею. Она сказала, что им обоим следует посмотреть правде в глаза, что необходимо избавиться от иллюзий и не уповать на чудо, что пора жить дальше, пусть и порознь. Она выложила все без прикрас и не преминула добавить, что на малой родине ее считают продажной тварью, да и дети оказываются под ударом, пока отец навещает изменницу Родины в лагере. Наташа призналась, что, как бы ей ни хотелось провести второй медовый месяц с мужем, сердцем она привязалась к другому мужчине.
– Я сделала свой выбор, значит, исключений быть не может, – произнесла она дрожащим голосом. – Не могу остаться, иначе обману и тебя, и его. Это несправедливо к вам обоим.
Как громом пораженный, Алексей обвел округлившимися глазами рассыпанные по покрывалу черно-белые снимки, с которых лучезарно улыбались высокий поджарый мальчик и девочка с длинными светлыми волосами.
– Подавай на развод, Алеша.
Он не скоро обрел дар речи, а когда все-таки обрел, то попробовал ее вразумить. Рысаков говорил вслух все то, чем тешила себя Наташа несколько лет вдали от дома: расстояние любви не помеха, годы любви не помеха, да ничего, собственно, любви не помеха…
– Нежели ты разлюбила меня, Наташа? – с печалью вопрошал он, уязвленный в самое сердце.
Нет, не разлюбила, отвечала убитая горем она, и никогда не разлюбит, но ее любовь неспособна обернуть страшный день ареста вспять; она вновь принялась объясняться, кое-как выдавливая из себя срывающийся голос.
– Наташа, я тебя не узнаю! – оборвал ее муж. – Ты никогда не сдавалась! Никогда! Срок – не смертный приговор! Не смертный, слышишь, приговор!
– Не смертный, – не стала спорить она. – Зато, считай, пожизненный. Полагаю, что я здесь навсегда. Вряд ли мне удастся вернуться, Алеша.
– Вздор! – вскрикнул он. – Двадцать пять лет, какой пожизненный!
– Кто знает, что там будет через двадцать пять лет…
– Мы переедем к тебе! – решил Рысаков без колебаний.
– Нет, не переедете! – жена схватила его за руку, словно тот уже собирал чемодан в обратную дорогу. – Как бы я ни мечтала вновь обнять своих детей, я ни за что не соглашусь на это. Не смей привозить их в эту глушь! Они должны находиться там, где кипит жизнь, где мир открывает перед ними какие-никакие возможности. Они должны расти в благодатной почве, а не смотреть, как их мать держат в робе за колючей проволокой. Не для детей это место, Алеша. Да и вообще, если начальство узнает, что ко мне приехала семья, они нас обязательно разлучат. Не положено, и точка! А я уже пригрелась тут, я на кухне судомойкой. Тебе не понять, какая это редкая удача… Кухня!
– Поверить не могу, что ты мне изменила, – сокрушался он.
– Я… – хотела она оправдаться, да осеклась. – Я тоже не могу поверить.
– Я и в мыслях не мог допустить, что у меня может быть другая женщина, при живой-то жене! – не на шутку рассердился Алексей. – Я, как идиот, как полный остолоп, лелеял в воспоминаниях твой образ, каждый день рассказывал о тебе детям, чтобы не забыли, чтобы ждали, чтобы боготворили, а она! Она здесь, оказывается, другого нашла и меня вон гонит! Я больше не нужен! Пятнадцать лет брака, и это для тебя ничего не значит!
Наташа зарыдала, сложившись пополам, и Алексей зарыдал вместе с ней. Молча изливая слезы, они вдруг как-то сами собой примирились, поняли, услышали друг друга. Алексей обуздал гнев и теперь отрешенно смотрел в никуда. Отдышавшись, Наташа в третий раз пустилась в те же самые объяснения, и было в ее тоне что-то такое, отчего супругу стало ясно: она приняла тщательно взвешенное решение, и никакие доводы не помогут.
– Только прошу тебя, продолжай слать письма, – всхлипывая, молила Наташа. – Ваши весточки для меня – все равно что мазь на рану… И если я когда-нибудь выйду, разреши мне увидеться с детьми. Не обрывай нашу связь, пожалуйста. Пожалуйста, не обрывай, я не вынесу, мне это равно смерти…
Рысаков мучительно долго переваривал новости. В конце концов он, преисполненный боли, отчаяния и несогласия, слабо кивнул.