После коронации нового главы преступной группы в Ермакове резко сократилось количество издевательств над заключенными и жестоких расправ над проигравшими в карты. Баланда стал уркам вожаком, блюстителем порядка, судьей и воспитателем в одном лице. Он постепенно приучал воров к своим распорядкам – распорядкам, строго согласованным с начальством. Соглашались не всегда. Особенно зароптали бывшие законники, когда Федя по требованию полковника принудил их вернуть посылку с продуктами умиравшему в санчасти доходяге.
Поминая Ромины речи, Баланда учился самому важному для авторитета искусству – искусству убеждать, не прибегая к физическому воздействию. Но иногда, в случаях запущенных, и ему приходилось применять силу. Делал это Федя на коронном месте, где раньше возвышался сучий рельс, чтобы все узрели, к чему приводит противостояние.
И – узрели. Ропот постепенно утихал, пока не исчез полностью.
Федя перестал появляться на складе – негоже такому важному дяденьке присматривать за чужими любовницами. Он делегировал свою мелкую обязанность Вологодскому. Если и заглядывал он ко мне, то только тогда, когда здесь находится Юровский. Федя докладывал ему, какая иерархия складывалась в сучьей группе.
Довольный исходом кровопролитной войны, Юровский «повысил» Баланду. Он велел урке найти себе замену, и как только кандидат будет готов взять бразды правления в свои руки, Федя поколесит по остальным лагпунктам 503-й стройки, шаг за шагом уничтожая тамошних законников. Получив предложение, Баланда аж напыжился от чувства собственного достоинства. Мы с изумлением обнаружили в молодом парне недюжинную амбициозность, которая годами жаждала удовлетворения.
Спустя месяц после убийства Ромы Мясника из Москвы пришло известие о падении куда более влиятельного человека.
Наш старый знакомый министр госбезопасности Михаил Громов полетел с высоты своего пьедестала прямиком в одну из лубянских камер, в которых он некогда сам запирал людей. Его обвинили в государственной измене, шпионаже в пользу иностранных государств и попытке перевернуть власть в стране.
Буранов обмолвился Юровскому, что бывшего генерал-полковника подвергали зверским, изощренным пыткам, некоторые из коих были придуманы им самим. Его держали в холодном и горячем карцерах, выводили на мороз босого, били кирпичами, спрятанными в валенки, ставили на конвейер допросов, а потом забывали на недели. И хотя он ясно понимал, что вынырнуть со дна обратно на сушу ему уже не удастся, он, превозмогая боль и страх за свою большую семью, молча сносил все издевательства и отказывался подписывать бумагу на десятки сослуживцев.
– Не ожидал от него такой самоотверженности, – поразился Андрей. – Всегда считал его слабаком. А он видишь как!..
– Хоть на себе прочувствует, каково это, – не смогла не огрызнуться я. Как же, помнила мешки с песком.
В МГБ начались массовые чистки. Буранов оказался прав. И ранним солнечным утром, когда Вася Гриненко, дорабатывая в лагере последние деньки, охрипшим от криков голосом раздавал заключенным наряды, к нам на склад прибежал Захаров и сообщил, что начальник Красноярского управления отстранен от должности. На том дело начальника 503-й стройки полковника Андрея Юровского застопорилось. Вскоре Евдокимову переквалифицировали дело (подписанный им донос был порван и отправлен в мусорку). Теперь ему вменяли нарушение должностных инструкций: бесконвойные должны были содержаться отдельно от конвойных, а Евдокимов этот пункт проигнорировал, размещая всех в куче; кроме того, в подведомственном ему лагпункте заключенные использовались начальством в качестве домашней обслуги, что тоже было запрещено; имели место также случаи, когда гулаговцев направляли на работу в поселковые учреждения. Евдокимов получил один год условного срока и был отстранен от должности. Из Красноярска его забрал Юровский – прилетел на самолете авиаотряда стройки. Клавдия снова упала в обморок, увидев, что муж вернулся без одного глаза и теперь мало чем отличался от ермаковских фитилей, но на этот раз она быстро пришла в себя.
Олег Валерьевич Смородин родился в Смоленской губернии в небогатой многодетной семье. Отец его, Валерий Иванович, был земским врачом; он принимал пациентов в участковой больнице с раннего утра до позднего вечера, часто срывался из дома на срочные операции и выезжал в соседние деревни на вызовы – в ненастную погоду, по ночам или будучи сам не вполне здоровым. Иначе говоря, человеком он был занятым. Родные его толком и не видели – разве что во время праздничных застолий или в редкий выходной день. Мать Олега, Марфа Петровна, мужа почитала, лелеяла, стремилась ему угодить. Она следила за порядком в доме и держала детей в строгости, чтобы те радовали отца своими послушанием и прилежностью. Для этого Марфа Петровна прибегала к не самым гуманным методам воспитания.