Но Рома не злился, не орал и не выглядел жалким. Он лежал на своей шконке и преспокойно курил, уставившись в потолок. Перепуганные зэки тоже не смыкали глаз – они вооружились кто котелочком, кто миской, кто валенком, готовые к прибытию разъяренных красных. Они понимали, что в суматохе и им, невиновным фраерам, может достаться. Защищая их, Агафонов храбро стоял в проходе с заточкой из ложки, сделанной им перед переводом в четвертый.
Зайдя в барак законников, Федя дал Агафонову знак, чтобы отошел и не суетился. Рома сделал последнюю долгую, очень глубокую затяжку. Грудь его на вдохе вздыбилась, вытатуированный тигр шире открыл пасть. Затушив самокрутку, Мясник поднялся и сам отправился на улицу, не прихватив с собой ни телогрейки, ни свитера, ни шапки. Он шел в кальсонах и в валенках, не разговаривая с сукой и не покушаясь на него. Как свергнутый император после совершенного в стране переворота, он сохранял достоинство и величие, идя навстречу своей смерти. Баланда лениво переваливался позади, понапрасну подталкивая пахана дулом в спину.
Схваченных законников выстроили вдоль невидимой линии у жилой зоны, где обычно проводили перекличку. Суки собрались у рельса с таким воодушевлением, будто бы готовились не к возмездию, а к церемонии посвящения. Надзиратели раньше положенного времени отперли бараки и заставили зэков вставать на оправку. Ошарашенные внезапным подъемом, зевая и перешептываясь, лагерники хлынули на улицу. И где-то в толпе высовывался из-за Васиной спины мальчик с волосами цвета пшеницы, лицо которого не выражало ровным счетом ничего.
Смутило ли Рому присутствие двух тысяч заключенных и десятков вохровцев? Содрогнулся ли он, стушевался ли под пристальными взглядами тех, кого он шантажировал, курочил, бил? Расслышал ли тонкий голосок вины? Нет, не смутило, не содрогнулся, не стушевался, не расслышал. Он продолжал стоять, выпрямив спину: непобедимый, неповторимый, безгрешный.
Баланда стал выкрикивать прозвища, начиная с низших звеньев и переходя к ворам более высокого ранга. Первый блатарь отказался звонить в колокол, получил кулаком в нос и сразу вдарил по рельсу. Второй, третий и четвертый выполнили команду без колебаний. Коля Псих, самый верный Ромин товарищ, остался ему предан до самого конца, точнее, до самой своей смерти. Когда его позвали, он вытащил из куртки не замеченную суками вторую заточку и вонзил ее самому себе в живот, пав перед рельсом трупом.
Мясник не шелохнулся. Лужа Колиной крови растеклась рядом с его валенками и впиталась в снег.
Звякнул положенец Гаджа, звякнули смотрящие Габо, Грабля и Вологодский. Как бой курантов в новогоднюю ночь, стук по рельсу предвещал приближение нового часа, которого с нетерпением ждал народ.
Вот и последний законник пополнил ряды сук. Мясник глубокомысленно поднял глаза к небу.
– Все кончено, Рома, – сказал ему просто Баланда. На этот раз он не склабился, не издевался и не рисовался.
Мясник не ответил, ослепнув, оглохнув и онемев одновременно. Он вернулся к реальности только в ту секунду, когда на него накинулись. Рома не вырывался и не защищался. Все улыбался, думая о своем.
Его колотил Федя, колотили Гаджа, Габо, Грабля и Вологодский. Колотили кулаками, ногами и прикладами, вдвоем, втроем и вчетвером, пока красивое скуластое лицо не отекло, не потемнело, не утратило привычных черт, а кальсоны не пропиталась кровью. Рома сплевывал выпавшие зубы, напрягал мышцы, превозмогая боль, подтаскивал к себе сломанную ногу – и все равно улыбался этакой блаженной улыбкой. Когда он больше не мог встать, Баланда добил его, превратив тело в груду мяса, черт знает кому принадлежавшую.
В назидание бывшим законникам Федя заставил всю свою гигантскую свиту хоронить Мясника. Закопали его не на кладбище, рядом с людьми, а в лесу неподалеку от лагпункта, точно отслужившую свой век сторожевую собаку или тягловую лошадь. Уголовники вырыли глубокую могилу и сбросили в нее останки прямо так, без гроба. Потом засыпали яму и разровняли землю.
Никому из заключенных не возводили памятников и оград, но всякого почившего сидельца удостаивали деревянным колышком с порядковым номером – вне зависимости от статьи, количества зачетов и статуса. На могиле авторитета колышка не поставили. Так и осталось место его захоронения неприметным, будто никогда на свете не было Ромы Мясника.
После воровского переворота в первом мужском лагпункте воцарился какой-никакой мир. Барак, ранее принадлежавший законникам, причесали и принарядили. Теперь это был барак для ударников строительства. Что до разжалованных соратников Мясника, то их расселили к сукам поодиночке, чтобы не вздумали снова сбиваться в стаю. Но они бы и не вздумали. Баланда обрел небывалую власть. Полтавченко, новый начальник охраны Бучельников, начальник режима Чантурия и те опасались ему перечить. А оставшиеся в живых законники оказались на поверку трусоваты. Они смирились с выпавшим им жребием и покорно служили Феде, притворившись, будто воровские понятия кто-то как-то отменил.