Смородин пронес любовь к партии через всю жизнь. Он был насквозь пропитан ее идеологией и защищал партийную линию, как свои собственные интересы. Став пропагандистом, Олег Валерьевич верил, что несет в массы истину. Борьба за создание нового, совершенного общества – такова была его миссия, и для ее исполнения он был готов на все. Между задачами государственной важности и жизнью человека он всегда выбирал первое. Да что там: жизни сотни людей не имели для него значения, если эти люди препятствовали достижению великой цели.
А потому когда Смородин пригласил нас с Андреем к себе домой на ужин – и ладно его, но и меня тоже, – я была по-настоящему обескуражена. После всех наших стычек, после всех угроз, попыток расправ с обеих сторон – и совместный ужин!..
На следующий день мы, приодевшиеся, причесанные, встали на крыльце большого ухоженного дома, расположенного на возвышении и глядящего вдаль, на гладь Енисея. Смородин отворил нам с напряженным лицом, впрочем, он сразу же взял себя в руки и натянул доброжелательную улыбку.
В домашних брюках, мягком свитере и тапочках Олег Валерьевич казался мирным и безобидным – этакий добрячок, наслаждавшийся вечером в компании любимой жены. Когда входная дверь хлопнула, Елена Михайловна засеменила по коридору, попутно вытирая мокрые руки о белоснежный фартук. Как и супругу, на вид ей было около 50 лет. Телосложение Смородиной было плотным, крепким, и даже платье в цветочек, напоминавшее домашний халат, не могло отвлечь от ее мясистых рук. Такими руками следовало не посуду к ужину расставлять, а доить коров или таскать воду. На общих она не захирела бы…
Смородина не красилась, не укладывала волосы и не носила украшений. Выглядела она как деревенская простушка, тем более на фоне меня – с бордовой помадой и вырезом на блузке. Смородина была блеклой, обрюзгшей, сутулой, с тяжелой поступью. Она была очень вежлива и учтива, но мы с Андреем сразу поняли, что она не так проста, как хочет показаться.
Елена Михайловна радостно приветствовала нас обоих – я про себя это отметила – и посетовала, что несколько задержалась с хлопотами по хозяйству. Олег Валерьевич покосился на нее с усталым раздражением, однако ничего не сказал. Ему, наверное, не нравилось, что она тут ходит на задних лапках, тем более перед врагом народа, не важно кого сопровождающим…
Я предложила ей свою помощь, и она, сперва отказавшись из вежливости, потом отказавшись еще, в конце концов поддалась на уговоры и начала расточать благодарности. Мы прошли в просторную кухню, где витал ароматный пар из кастрюль. Когда Елена Михайловна осведомилась, не против ли мы приготовленных к ужину блюд, какое вино предпочитаем пить и чего еще угодно нашим душенькам, я не сразу нашлась что ответить.
– Понимаете, Олег Валерьевич не удосужился спросить, какие у вас пожелания, – как бы извиняясь, объяснила она, пристально вглядываясь в мои глаза. – Пришлось стряпать на свое усмотрение.
На свое усмотрение Смородина решила подать сырокопченую колбасу и нарезанную тонкими ломтиками буженину, соленую лосятину, осетрину холодного копчения, брынзу, советский и дорогобужский сыры (последний она с неприязнью отставила подальше от себя), бутерброды со шпротами, икру осетровую и щучью, селедку под шубой, салат с горбушей, гороховый суп и рис с тефтелями в томатном соусе. На десерт она испекла политый шоколадом торт. Она выставила три бутылки красного вина – «Хванчкару», «Алазанскую долину» и «Твиши», каждого из которых можно было попросить добавки, – а затем разлила домашний лимонад. Я давно не видела подобного пиршества и едва не поперхнулась слюной. Мы с Андреем в новогоднюю ночь-то поели гораздо скромнее…
Мы с Еленой Михайловной нарезали сыры, заправили салат с горбушей, достали посуду и перенесли блюда в гостиную. Все сели за стол. Олег Валерьевич откупорил вино, а его жена меж тем аккуратно разложила салаты и закуски по тарелкам. Я украдкой озиралась, разглядывая их дом. На стенах висели бесчисленные фотографии: вот Смородин жмет руку одному чиновнику, вот другому, вот он ведет агитацию среди бойцов на фронте, вот молодожены Олег и Елена счастливо улыбаются в камеру, вот и сама Елена позирует со своей многочисленной крестьянской семьей. Над всеми этими снимками царствовал увенчанный блестящими медалями Сталин.
Была еще одна фотография, намеренно сдвинутая из центра комнаты в угол, на массивный секретер. На ней был запечатлен парень лет двадцати – похоже, старший сын. И хотя портрету явно оказывали меньше почестей, чем остальной коллекции, деревянная рамочка была старательно протерта от пыли, а рядом с ней стояла миниатюрная ваза с засушенными цветами.