За ужином Смородин докладывал Андрею о своих командировках. Может быть, тот бы и ощетинился, припомнил о пренебрежении приказом и моих допросах, но прежде всего он хотел разведать, зачем Смородин начал играть в приятелей. Андрей раскраснелся, откинулся на спинку дивана и слушал, не горячась. Он взглянул на смежную с гостиной комнату, дверь в которую была открыта. Свет там был выключен, но мы видели в темноте велосипед, небольшой рабочий стол и кучу безделушек.
– Ждете Василия в гости?
Смородин положил вилку с ножом и прочистил горло.
– Нет-нет, – он замотал головой и бросил холодный взор на фотографию в углу. – Василий учится в военной академии в Москве. Мы с женой обустроили спальню для Петра.
Бокал с вином замер у открытого рта Андрея.
– Для Зайцева?..
Елена Михайловна собрала грязные салфетки и заменила их новыми, не преминув подложить Андрею в тарелку пару ложек салата с горбушей, который он умял в первую очередь. Горсть селедки под шубой в ее тарелке до сих пор оставалась нетронутой.
– Все верно, – подтвердил Смородин, перекрестив пальцы. – Видите ли, Андрей Юрьевич, у Петра заканчивается срок заключения. Вскоре он станет вольным, сможет пойти в школу. Только у мальчика никого кроме нас с Еленой Михайловной нету. Поэтому мы захотели приютить его у себя.
– Вот как, – Андрей растерянно почесал макушку.
– Да. – Олег Валерьевич неотрывно следил за его реакцией. – Давайте освободим Петра раньше срока, товарищ начальник. Понимаете, его бы по возрасту определить в старший класс, а не в средний. Он способный, умный, зачем ему тухнуть среди малолеток?! Зачем ему отставать! Но для того, чтобы восполнить некоторые пробелы в его знаниях, нам нужно пройти много уроков перед началом учебного года в школе. Занятия в Ермакове возобновятся в конце июня. Если мы в ближайшее время отпустим его, он не будет тратить силы и время попусту, а прозанимается всю оставшуюся весну.
– Гм, – неопределенно отозвался Андрей, хлебнув в конце концов вина.
Муж с женой тревожно переглянулись. Взволнованный Смородин неосторожным движением руки опрокинул свой бокал, и вино залило белую скатерть.
– Ох! – воскликнул он, покраснев. – Прости меня, Елена Михайловна! Сейчас я все уберу…
Олег Валерьевич вывалил на лужицу кучу салфеток. Жена внимательно следила за ним, явно недовольная качеством уборки.
– Хоть бокал не разбил, и то хорошо! – засмеялась она.
Юровский налил Смородину новую порцию вина.
– Олег Валерьевич, что ж ты не кушаешь свои любимые бутерброды? – Елена Михайловна пододвинула к мужу блюдечко, на котором лежали поджаренные ломтики батона, обильно смазанные яично-чесночной смесью и покрытые сверху кусочками соленых огурцов, шпрот, ветками петрушки и дольками лимона.
– Я кушаю, дорогая, кушаю, – вспомнил он, охотно взяв пару бутербродов.
– Сам мальчик принял ваше предложение? – немного погодя уточнил Юровский.
– Он ответил, что ему нужно подумать, – Смородин наклонил голову. – Но он примет, конечно. Как же иначе.
– Вы с ним завтра увидитесь, как раз спросишь, – сказала хозяйка дома и скрылась на кухне с опустошенными салатниками, а вернулась с кастрюлей горохового супа.
Юровский обдумывал сказанное. Олег Валерьевич не поторапливал его, терпеливо посасывая нижнюю губу.
– Есть вопрос, который, возможно, меня не касается, – сказал Андрей, понизив голос. – И все же не могу его не задать.
– Слушаю, – посерьезнел Смородин.
– Вы отдаете себе отчет, что Григорьев нанес непоправимый ущерб его психике? Сексуальное насилие – серьезная травма, а лагерные условия и издевки окружающих лишь укоренили и усугубили проблему. Весь этот ущерб, скорее всего, проявится не сегодня и не завтра, а много-много позже, когда вы успеете привязаться друг к другу.
Настенные часы громко затикали в тишине. Звенел половник, пока Елена Михайловна с застывшей строгой миной разливала гороховый суп.
– Я понимаю, что нас ждет, – грустно проговорил Смородин, посмотрев на супругу с сочувствием и нежностью. – И все же мы оба желаем помочь ребенку, воспитать его как сына. Видите ли, Андрей Юрьевич, если мы отвернемся от Петра, то он снова станет беспризорником. Чтобы выжить, будет грабить людей и попадет обратно в лагерь. Он в жизни не выберется из этого замкнутого круга сам. Может, его определят в детский дом, да разве ж это лучше, чем улица?.. Воспитанники там спят втроем на одной кровати, жрут объедки, болеют кто чем, носят лохмотья! Хуже, чем на нашей стройке! Но что самое страшное – в детских домах избивают, порой насилуют… Нашего Петеньку вновь оприходует какой-нибудь Мясник? Нет, мы не можем смириться, не можем так с ним поступить!
Елена Михайловна глубоко-глубоко вздохнула, длинно выдохнула и собрала пальцем крошки со стола. Похоже, она была изумлена до глубины души. Муж раньше не вдавался в такие дикие подробности.
Лицо Андрея посветлело, словно с него смыли давнишнюю печаль.
– Это очень благородно с вашей стороны, – признался он. – Мне нравится ваше решение. Однако я вынужден внести в него коррективы…
На том наш если не приятный, то вполне себе сносный ужин закончился.