Смородин остался при своем мнении и аж запыхтел от недовольства. Чутко подгадав момент, подоспела его жена. Она посмотрела на Олега Валерьевича с мольбой, присела рядом и взяла в свою пухлую руку – его такую же пухлую руку. Смородин зажмурился, опустил голову. Ему пришлось приложить много усилий, чтобы вернуть самообладание.
Шли минуты. Одна, две, три.
– Завтра утром я подам в отставку, – сдался он.
Супруга кинулась к нему на грудь, беззастенчиво славя господа и ворча: «Дал все-таки боженька мозгов». Глаза Андрея победоносно сверкнули, впрочем он не издал ни звука.
– Андрей Юрьевич, Христа ради, вы же освободите Петрушеньку? – Елена Михайловна скорее не просила, а повелевала.
– Да, конечно, – спохватился Андрей.
– Дай вам бог здоровья! – громко воскликнула она. – Олег Валерьевич! Что ты как воды в рот набрал, поблагодари начальника!
– Благодарю вас, Андрей Юрьевич, – послушно выговорил Смородин.
После всего, что было сказано и что было недосказано, но висело на языке, мы более не могли вернуться к чинному поглощению еды, так что ни тефтели с рисом, ни шоколадный торт, которого я ждала с особым упоением, не появились на столе. Мы прошли в коридор и оделись. Перед тем как выйти, Андрей протянул Олегу Валерьевичу руку. Тот замешкался на секунду, а затем крепко ее пожал.
По дороге домой мы оба молчали, машинально передвигая ногами, и мысленно прокручивали события вечера. На веранде Андрей остановился, чтобы покурить. Затрещал огонь, вспыхнувший на спичке.
– В детстве нас учат, что добро всегда побеждает зло, – тихо сказал он. – Мы растем, уверенные в этой догме, а повзрослев, продолжаем верить в торжество справедливости. Что бы ни случилось, думаем: ну ничего, судьба все расставит по своим местам, накажет плохого, одарит хорошего, надо только немножко подождать… А побеждает-то всегда тот, кто сильнее и умнее. Кто там плохой, кто там хороший – какая разница? Вера в справедливость делает нас беспомощными, слабыми, бесполезными, она заставляет пускать все на самотек. Вместо того чтобы перейти к действиям, мы надеемся на какое-то воображаемое чудо. Да и как вообще определить, хороший человек или плохой? Добро ты или зло? Мне раньше казалось, что Смородин – образец мерзавца, классический такой злодей. Я к фрицам не испытывал столько ненависти, сколько скопилось во мне к Смородину за эти годы. Но злодей он все-таки или не злодей?.. Ведь именно Смородин подарил Зайцеву шанс, вытащил чужого, недоброжелательного к нему ребенка со дна, заведомо зная, что сам пострадает от собственной щедрости. Это сильный поступок. Это великий поступок…
Андрей выдохнул табачный дым и замолк, услышав шум. В тени еловой рощи, окружавшей избу, мелькнули две темные фигуры. Гриша Вологодский нагнал хохочущую женщину, ловко приспустил ей ватные брючки и прижал к стволу дерева. Прогуливавшиеся неподалеку вохровцы их не смутили, мороз их не смутил, сугробы тоже, они держались друг за друга и согревались друг о друга. Через несколько пылких минут жучка Тася, застегнувшись, ускакала прочь.
В апреле Олег Валерьевич сложил полномочия начальника политотдела 503-й стройки, вскоре и Петя должен был получить условно-досрочное – все документы для него уже были оформлены. Пока Смородины планировали жить в Ермакове, поскольку Петя не имел права покидать Север до истечения пяти присужденных ему лет, – а после податься куда-нибудь подальше от вечной мерзлоты и колючих проволок. Освободившись от рутинных забот, Смородин всецело посвятил себя ребенку. Он подбирал для мальчика книжки, которые в детстве поразили его самого, учил его французскому языку, решал с ним арифметические задачи. Когда выдавалась теплая погода, Смородин и Петя располагались на лавочке, раскладывали вокруг себя книжки и грелись в лучах весеннего солнца. Елена Михайловна выносила им свежие пирожки, печенье, компот и каждый вечер придумывала что-нибудь эдакое на ужин – очень уж ей хотелось впечатлить мальчика, который совсем не знал, что значит семейное застолье. Об этом любила посплетничать продавщица ермаковского магазина.
За день до своего освобождения в глухой ночи Петя крадучись вышел на улицу из барака, над входом в который горел красный вымпел. Направляясь к вышкам, он передвигался исключительно в тени и следовал главному правилу беглеца – не смотреть наверх, на охранников. Взгляд притягивает, он заставляет обнаружить себя, поэтому как бы ни было страшно – поднимать его нельзя. И вот, склонив голову, бесшумно ступая по земле, Петя пробрался туда, где часовые не могли его заметить. К вышке.
Словно маленькая обезьянка, Петя залез на вышку по перекладинам. На одной из них он остановился. Над головой громыхали солдатские сапоги, пока Петя доставал из кармана веревку и затягивал крепкий узелок.
Ушел он тихо.
Утром вохровцы нашли страшный маятник, раскачивавшийся на ветру.