Некоторых гулаговцев, осужденных по 58-й, выпустили досрочно: как и обещали в 1947-м, засчитались зачеты. В поселок переехали Алина, Рита, моя прежняя соседка по верхней полке вагонки. Ее лагерный муж Миша, к несчастью, не дожил до светлого дня – захирел, погиб в разгар строительства.
А смертоносная опухоль тем временем давала метастазы. В мае нам пришло новое постановление Совета Министров: консервация отменялась. Строительство ликвидировали совсем.
Когда родственник больного осознаёт, что все попытки вылечить были тщетны, он смиряется с неизбежностью и просто наблюдает, как близкий человек угасает на глазах. Так же выглядел Андрей. Он больше не боролся за свое детище, не отбивал его, не протестовал и не грустил. Он молча прощался.
Вместе с сослуживцами Юровский распределял стройматериалы, паровозы и вагоны между железнодорожными проектами СССР. Оленье поголовье вернулось в местные оленеводческие хозяйства, лошади отправились в Забайкальский военный округ, откуда в свое время приехали на 501 и 503-ю стройки. Дошло до того, что между Игаркой и Ермаковом разобрали рельсы. Вот так: сначала уложили, потом разобрали…
Эшелонами вывозили заключенных. Амнистированные плыли в сторону Красноярска, на Большую землю, чтобы оттуда добраться до давно забытых домов, а заключенные – в другие лагеря, отсиживать оставшиеся годы. Гнали узников из глубинок тайги и лесотундры к берегам Енисея и Оби, чтобы успеть погрузить их на баржи до закрытия сезона навигации. В Дудинку, где расположился лагпункт Норильлага, уехали Журналистка, Савелий Агафонов и Борис Пономарев. Туда же перевели и Надю Смольникову. Обливаясь слезами, она целовала на пристани завпарикхмахерской Костина, тонкого смазливого мужчину, с которым завязала отношения пару лет назад. Костин клялся ей в любви, обещал слать письма в Дудинку, предрекал им обоим светлое будущее после освобождения и, когда уверовавшая в его сказки Надя села на пароход, воротился обратно в лагерь, по пути подмигнув медсестре из больницы.
Кто не уместился в эти этапы, ждали следующей теплой поры. Меня тоже пока припасли тут, на разграбленных землях Заполярья. Я ездила с ликвидкомитетом и контролировала закрытие продовольственных складов, а точнее наблюдала, как придурки и начальство растаскивают продукты и перепродают их в поселках. Теплушка, на которой мы добирались до таежных станков, двигалась со скоростью пять километров в час. Иногда вставали, если путь просел, и долго ждали рабочих, чтобы починили. Во время одной из таких остановок я, бродя с папиросой, нашла старый плакат, надпись на котором призывала: «Путейцы! Приведите пути в хорошее состояние. Не допускайте схода подвижного состава».
И поскольку строить больше было нечего, а поддерживать сданные участки не требовалось, заключенные откровенно припухали. Они неспешно уничтожали имущество, вывезти которое было невозможно или «нерентабельно», а раздавать местным жителям строго запрещено. В лесоповалочном ОЛП №25 жгли пустые матрасы, вата которых использовалась для женских нужд, и наволочки, набитые стружкой; в ОЛП №13 жгли тканевые маски, накомарники, бывшие некогда в дефиците варежки, валенки, не всем подходившие по размеру; в первом, во втором и в третьем лагпунктах жгли телогрейки, полушубки, шизовскую форму и простыни, коими загораживали шалаши для уединения с мужчиной.
Уезжали переназначенные погоны: начальники лагпунктов, опера, особисты, вахтеры, конвоиры, надзиратели. Юровский томился, когда приказ придет и по его душу (он собирался меня с собой прихватить), но тут снова произошло непредвиденное событие, нарушившее наши планы.
Министр внутренних дел Лаврентий Берия попал в опалу. Его обвинили в измене Родине и в заговоре с целью захвата власти, лишили всех партийных и государственных постов и в конце концов расстреляли. По уголовному делу комиссара проходили его ближайшие соратники, а позже и другие видные служащие органов госбезопасности. После смерти Сталина и падения Берии официальная версия следствия по делу Михаила Громова изменилась, но, увы, опять не в его пользу. Бывшего министра госбезопасности на закрытом суде признали соучастником сфабрикованного командой Берии дела. Однажды ночью под шум двигателей грузовиков Громов, как и Берия, был расстрелян.
Губительная рыболовная сеть блуждала в море. Она гурьбой, без разбора захватывала жертв. Одним удавалось вырваться из ловушки, протиснуться в ячеи, другие же беспомощно дергались внутри. Сподвижников Берии убивали, разжаловали, понижали в званиях, увольняли.
В эти путы угодил и Юровский.
Забрали его прямо посреди рабочего дня, во время совещания в штабе. Я помогла ему сложить вещи в черный чемодан, с которым он когда-то отправился в московскую командировку, и расцеловала, снова не зная, увижу ли его вновь. Два лейтенанта надели полковнику наручники и потопали следом, пока Юровский шагал к пристани. Небрежно так шагал, будто бы не его арестовывают, не его жизнь пошла крахом тогда, когда ничего уже не предвещало беды…