Строительство Трансполярной магистрали заканчивалось. Как на полотне живописца почти не остается белых, не тронутых красками пятен, а нарисованные фрагменты требуют лишь финальных штрихов, так и Великий Северный путь смыкался, превращаясь из раздробленных участков в единую гигантскую трассу.
В августе 1952 года наши соседи с 501-й стройки пустили рабочее движение поездов от Салехарда до Надыма. Участок длиной около 350 километров открыли помпезно: поставили в Надыме арку с надписью «Пламенный привет строителям Трансполярной магистрали!», и через нее в поселок на скорости влетел первый состав. На носу головного вагона гремело гордое «За Родину! За Сталина! Вперед!», и публика, обомлев от восторга, громко хлопала в ладоши и свистела.
А к 1953 году поезда поехали по восточному участку от Ермакова до Янова Стана длиной около 140 километров. Масштабные работы развернулись к югу от Игарки, в направлении железнодорожной станции Енисейской, что находилась прямо напротив нашего поселка. Между Игаркой и Ермаковом успели уложить 65 километров полотна. На реке Таз приступили к строительству моста.
Согласно проекту, длина дороги Чум – Салехард – Игарка – Норильск должна была составить около 1,7 тысячи километров, из них 850 километров находились на разных стадиях эксплуатации. По 670 километрам трассы уже следовали поезда, на отрезке Чум – Салехард вели завершающие работы. К концу 1953 года земляное полотно нужно было отсыпать в сторону Норильска.
Начальству строек северной магистрали наказали перешагнуть рубеж в одну тысячу километров готовых путей, и перешагнуть нужно было не позднее, чем к Первомаю 1954 года. А поскольку социалистическое обязательство приравнивалось к формуле «умри, но сделай, хотя бы на бумаге», эмвэдэшники собрались, засуетились и разгорячились, подгоняя всех остальных, как упряжных оленей. За качеством никто особо не следил. Тем, кто перевыполнял норму, существенно повысили нормы питания. Теперь строители трудились буквально на износ, чтобы дорваться до питательного обеда. Шахло пекла ударникам пирожки с капустой, варила им рыбные супы, жарила в масле пончики, угощала сдобными булочками, посыпанными сахаром. Самых выносливых холили, лелеяли, как привередливые цветки, а потом гнали на участок, чтобы они рвали жилы и выбивали из себя остаток духа.
Еще бы года два на освоение последних, «сырых» участков – а по оценкам инженеров, таковых оставалось около 300 километров, – и проект был бы окончен. Дорога бы замкнулась, заработала, ожила, точно собранная по кусочкам композиция художника. И хотя интерес к Трансполярной магистрали стал слабеть еще в 1951 году, смертный приговор ей озвучили гораздо позднее. Отправной точкой на пути к забвению послужило известие, которое огорошило не только узников исправительно-трудовых лагерей, но и все население Советского Союза.
– Бра-а-атцы! Ус сдох! – истошно орал Мельниченко, пробегая мимо деревянных трапов. Тачки остановились, зэки поснимали шапки и застыли. – Рыхлый загнулся!
Так и началось.
Шепот пролетал по маршруту будущей дороги, доносился до работавших у насыпи, бригадиров, прорабов, до тех, кто укладывал рельсы и шпалы; пикировал в карьеры к добытчикам гравия; парил над лесоповалами и кладбищами, где копали мерзлую землю вспотевшие могильщики; взмывал к строителям мостов и переправ; вилял между жителями станков и поселков.
– Гуталинщик помер! – с выпученными от безумия глазами плевался слесарь Болтунов, схватив за грудки первого попавшегося лагерника.
– А я говорила, просто так они по радио о болезни объявлять не стали бы! – самодовольно крякнула укладчица Голубева.
Реакция завоевателей Крайнего Севера на смерть Иосифа Сталина была разной. Одни горько плакали, прощаясь с великим отцом народов – и таковых оказалось много, очень много, – другие прилюдно смеялись от счастья, третьи же вели себя так, словно их вытолкнули на середину подвесного моста над пропастью и хилая конструкция должна была вот-вот развалиться и рухнуть вниз. Так растерялись Юровский, Захаров, Казакова, Полтавченко и остальные начальники, чья судьба во мгновение ока стала туманной и скрывающей непонятную угрозу. Они все как один обронили прежнюю бойкость и постоянно бродили по своим думам. Иногда страшно было спрашивать, какие предположения роются там, в их головах. Что станется с нашими трудами? С заключенными? С самими офицерами?
Но лагерщики хмуро отмалчивались и всё торопили зэков, во что бы то ни стало стремясь выполнить поставленные руководством задачи. Только когда мы оставались наедине, Андрей пересказывал мне тревожные вести из Москвы. Там с удвоенной силой вспыхнули разговоры о том, что Трансполярная магистраль чрезвычайно убыточна для страны.
– А она что, действительно такая убыточная? – недоумевала я.