– На саму дорогу Салехард – Игарка потратили около трех миллиардов рублей, – подсчитывал Андрей, сморщив лоб. – Огромное количество денег ухлопали в строительство лагерных городков, на содержание заключенных и вольнонаемных, на создание стройбазы, строительство детсадов, больниц, школ, лесопильного завода, деревообрабатывающего комбината… Если оценить совокупную стоимость, то выйдет цифра примерно сорок два миллиарда. Представляешь, что такое сорок два миллиарда рублей для бюджета разоренного войной государства?
Я не представляла и лишь выразительно кивала. Так же поступала моя неграмотная бабуля, когда мама пыталась объяснить ей, какую тему маленькая Ниночка сегодня проходила на уроке.
Почти сразу после кончины вождя умирать начала и Полярная дорога. В конце марта правительство выпустило постановление об остановке строительства. Смертоносная опухоль вовсю развивалась, поражая молодой организм.
Правительственный приказ поступил нам радиограммой. «Немедленно остановить производство всех работ на объекте Северного железнодорожного строительства, кроме обеспечивающих жизнедеятельность спецконтингентов и сохранность материальных ценностей», – гласили ужасающие строки. Мы были подавлены. Как альпинисты, которые, почти достигнув вершины горы, вынуждены развернуться обратно на базу из-за надвигающейся снежной бури.
– Почему они не хотят достраивать? – накидывалась я Андрея, будто он лично нес ответственность за это решение. – Осталось всего чуть-чуть!
– Ну, рассуждают они так, – сухо объяснял он, даже не пытаясь выглядеть убедительным. – Чтобы завершить строительство, нужно еще примерно семьсот – восемьсот миллионов рублей. А чтобы законсервировать трассу, шестьсот – семьсот. Выгода очевидна.
– Да уж, очевидна! – пальнула я.
– Это политическое решение, Нина, – сказал он без обиняков. – Кому какое дело, что там у нас, простых людей, за невзгоды? Кому какое дело, через что мы прошли, прокладывая эту дорогу, если нужно выставить идейного вдохновителя проекта с невыгодной стороны?
В ту минуту я не поверила ему – в моем разумении, культ личности Сталина был непоколебим, нерушим, священен, он не мог дрогнуть и спустя сто лет после его смерти. Много позже мне пришлось признать свою ошибку.
Зато тогда же, в конце марта, рвануло иное, поистине оглушительное известие. В Советском Союзе освобождали более миллиона заключенных по бериевской амнистии. За пределы колючей проволоки вышли люди, осужденные на пятилетку, а также те, кому влепили сроки за должностные, хозяйственные и воинские преступления; к этим категориям относилось множество уголовников, севших за грабеж, спекуляцию, изнасилование, разбой и хулиганство. Урки наводнили улицы поселка и снова были безнаказанны. В Ермакове стало опасно ходить в темное время суток.
С барского плеча амнистия отпустила из-под гнета гулаговской системы больных тяжелыми неизлечимыми недугами, женщин старше 50 лет и мужчин за 55. Скрипя старческим голосом и дряхлыми костями, Ильинична собирала свои скромные пожитки, передавала руль управления кухней Шахло и тайком утирала слезы, выступившие из-за неожиданно грянувшей свободы и от горечи расставания.
Вольными птицами упорхнули из лагерей малолетки. Отпустили женщин, имевших детей в возрасте до 10 лет, и беременных. Вот в эту группу везунчиков попала Наташа. Именно в апреле, когда наши начальники составляли бесконечные списки на освобождение, Рысакова вдруг узнала, что два месяца как носит под сердцем ребенка. Они с Антоном были потрясены до глубины души, ведь Наташа считалась немолодой для роженицы женщиной; она долгое время не понимала, как относиться к нежданному пополнению семейства. Хмельников же оправился куда скорее, и вот уже он весь светился, обхаживая ее, как неуклюжего слепого котенка.
Пузатая Наташа пошла вместе с Антоном в ЗАГС. После освобождения он жил в каморке не больше его лагерной, теперь же семья получила комнату попросторнее и устроила там шумное новоселье. Я навещала их по мере возможности, Ильинична тоже. Живот Наташи меж тем рос и рос, а убеждения врачей в успехе предстоящих родов крепли. Антон с благоговением держал руку на этом животе и планировал будущее: как они поедут на юг, поближе к детям жены от первого брака, как он устроится на швейную фабрику и возьмет на дом частные заказы…
Впереди у Хмельниковых была целая жизнь. И они как-нибудь, когда закончатся все ограничения и откроется навигация по Енисею, поплывут навстречу ей, глядя на холодные воды с борта парохода.
Но подавляющее большинство врагов народа до сих пор сидело на нарах. И я в их числе. Под бериевскую амнистию осужденная на 10 лет за антисоветскую пропаганду Адмиралова не попала, а наказания пока не отбыла. Вот и куковала – сначала на продовольственном складе, а затем в отделе снабжения у Бернштейна.