Я помнила, какая пустота в груди остается после безвременного ухода любимых. Помнила, как каменела на могиле матери, не в силах пролить ни слезинки из-за потрясшего меня шока, и как таращилась на фотографию отца, сокрушаясь, что не имею права проститься с ним на закрытом полигоне. Я не была готова к уходу Андрея. Не могла потерять его, обретя спустя столько лет.
Он летел в последнем ряду, рядом с конвоировавшими его лейтенантами. И как только самолет прибыл в Москву, его тут же уволокли за решетку. Некогда начальник 503-й стройки отныне сам стал узником, прописался на нарах и вкусил тюремной баланды. Он всегда был уверен, что если и сядет, то как противоборец системы, вольнодумный самоуправец, классовый враг; но сел он, наоборот, как пособник режима, как один из людей, которым сам же противостоял за все годы своей службы в МВД.
Как и Громова, его ставили на конвейер, а потом забывали на недели. Его били и морили голодом. Его среди ночи вытаскивали на улицу полуголого, зачитывали смертный приговор и стреляли аккурат рядом с головой. Один раз и впрямь чуть не продырявили – следователь так раскрасовался перед приятелями, что пуля свистнула в паре сантиметров от уха.
Спасибо, не превратили в инвалида, как Громова. Нос сломали, но это пустяки.
Фальшивые казни повторялись каждый день и в конце концов вселили в измученного Андрея апатию. Ну убьют, и черт с ними, лишь бы сделали это быстро и безболезненно, – так он рассуждал. Смерть больше не скрывалась далеко за горизонтом. Она витала где-то рядом с ним и постоянно замахивалась своей косой.
И все же Юровский не хотел сдаваться. Уверенный в том, что не заслужил срока и уж тем более высшей меры, он упорно добивался встречи с новым руководством страны, тайком передавая записки Буранову. По старой дружбе тот замолвил словечко кому нужно. Двери в одиночную каморку в очередной раз распахнулись, однако на сей раз в проеме стоял не конвоир, а Никита Хрущев. В ту минуту Андрей дремал, ухитрившись сделать это в сидячей позе и с открытыми глазами, чтобы надзиратели не разбудили гавканьем «Не спать!» Очнувшись, он накинул грязную, пропитанную кровью рубашку и, как мог, протер лицо.
Желал ли Хрущев действительно выслушать доводы арестованного полковника МВД или выполнил просьбу исключительно из вежливости, Андрей не знал. Но разговор начался не с вопросов. Первый секретарь вывалил на Юровского целый ворох обвинений, припомнив ему, как заключенные сперва жили в первобытных условиях, ютились в затопленных землянках; как были до отказа забиты бараки в распределительных лагпунктах, в одном могли уживаться полторы сотни человек; как в лагере Игарки умещались аж семь тысяч, процветали произвол, дизентерия; как люди массово себя калечили; как больные авитаминозом не получали должной медицинской помощи и усиленного питания; как гулаговцев гнали на стройку в экстремальные морозы и при этом повышали норму; как люди дохли десятками, сотнями, тысячами, не в силах перенести голод и тяжесть каторжной работы.
– Это стройка на костях! Дорога смерти! – провозглашал Хрущев.
Да, он не преминул и пересказать параши, время от времени гулявшие по стройке. Якобы в наказание за невыполнение нормы или непослушание всю бригаду, а то и весь барак загоняли по самую шею в холодное озеро и держали там несколько часов. Зимой за провинности приходилось расплачиваться, бегая босыми по снегу. Стреляла охрана без предупреждения. Попробуй маленько отстань от строя – мгновенно получишь пулю в лоб.
Андрей едва не расхохотался, внимая этим россказням. Нашу-то дохленькую рабочую силу – и в ледяную воду на несколько часов? Наших-то доходяг – босиком по снегу в сорокаградусный мороз? Когда они даже срок в ШИЗО еле выдерживали? Нашу-то реденькую армию строителей – и стрелять по пустякам? Кто же тогда Трансполярную магистраль строил, чуть не сорвалось у Андрея с языка, как же не скончались все их заключенные в первый год с такими экзекуциями?
И все-таки Андрей внимательно слушал и не спорил, выжидая удобного момента. Хрущев все разглагольствовал и разглагольствовал. Среди прочего он сказал, что Юровский проводил антипартийную линию, пока управлял исправительно-трудовыми лагерями.
Вот тогда Андрей его прервал.
– Прошу вас, покажите хотя бы один подписанный мной документ, содержание которого идет вразрез с линией партии, – парировал бывший полковник, мягко улыбнувшись окровавленными губами. – Да за все годы службы я только и делал, что выполнял волю партии!
Он умел убеждать. Не сомневаюсь, Андрей долго разжевывал чуть ли не каждое принятое им решение, он вложил в речь все свое красноречие, всю свою страсть. Это был его последний шанс. Если не помилует Хрущев – не помилует никто.
– Как вы ладно говорите, – Никита Сергеевич ткнул в Андрея пальцем. – Но история не на вашей стороне! Десятки тысяч загубленных жизней – на вашей совести! Вы – пособник режима! Исполнитель бериевских репрессий! Вы злоупотребляли властью, да, злоупотребляли, и документы вывели вас на чистую воду!