Позже руководство страны стало пересматривать уголовные дела политических заключенных. Сначала из лагерей поодиночке выклевывали тех, кто в свое время входил в узкий круг членов Политбюро. То были жены и мужья, дети, родители, братья и сестры, друзья и другие близкие представителей номенклатуры. А в 1954 году заработал двигатель масштабной реабилитации, и вот тогда-то хлопоты Андрея по делу Нины Борисовны Адмираловой принесли свои плоды. Очень вовремя, поскольку работа ликвидкомитета подходила к концу и удерживать меня на ликвидированной стройке становилось трудно. Летом с меня сняли все обвинения и восстановили в правах. Я не просто стала свободной – хотя, признаться, и этого было бы вполне достаточно, – с меня стерли метку врага народа и поставили в один ряд с обыкновенными советскими людьми. Не боясь преследований, я могла работать где захочу, общаться с теми, с кем захочу, ходить туда, куда захочу, и выйти замуж за кого хочу, даже за государственного служащего.
Юровский прислал мне денег на дорогу, и я купила билет на пароход. Теперь я жила в избе-шестистенке, когда-то принадлежавшей начальнику 503-й стройки. Сегодня его избушка была никому не нужна, впрочем, как и большинство покинутыми хозяевами домов. Фанерный чемодан с письмами Андрея, голубым платьем в крапинку, ненецкой шубой, собачьими унтами и еще несколькими памятными безделушками был собран и дожидался отъезда рядом с входной дверью. Однажды я забрала его и отправилась на пристань.
Хаос – вот как одним словом можно описать то, что происходило на пристани Ермакова в теплый сезон 1954 года. На судна заталкивали толпы заключенных, не заботясь ни о допустимом количестве пассажиров, ни о распределении мужчин и женщин. Грузы сбрасывали наспех, как попало, данные в бумагах путались, часть поклажи забывали.
Мне же на радостях хотелось идти вприпрыжку. В душе я летела, парила над берегом, гордо и грациозно взмахивая своими свободными крыльями и наслаждаясь бьющим в лицо теплым ветром, а на деле брела, опустив голову и закрыв лицо платком. Незачем было раздражать лагерников своим неуместным воодушевлением, незачем напоминать им о невидимых кандалах, сковавших их сухие ноги.
Уплывая прочь, я не могла налюбоваться видневшимися вдали северными просторами, на которые косилась со страхом и неприязнью прохладным осенним вечером 1949 года. Как и тогда, природа была такой же непобежденной, всесильной, незыблемой. Качались верхушки деревьев наверху, шелестя вдогонку: «Ох, не по плечу вам Заполярье… Не по плечу…»
Я жадно заглатывала ермаковский пейзаж на память: изгибы Енисея, дорогу, взбегающую на холм, аккуратные деревянные домики. Из ресторанчика больше не доносились звон бокалов и музыка. Радио на столбах молчало.
На прощание меня куснула мошка. Глотнула и была такова. Ехала я домой красивая, с отекшей скулой.
Андрей встретил меня на Ярославском вокзале. День был темный, сырой, будто бы и не московский вовсе, а ермаковский. Накрапывал мелкий дождичек. Не веря в свое счастье, мы плакали, целовались и обнимались на платформе – больше не гражданин начальник, больше не враг народа. Прохожие недоуменно озирались на нас, разглядывая его белый китель с полковничьими погонами и мой зэковский бушлат без карманов и тяжелые сапоги.
Пока я выбиралась из Ермакова, Юровский обжил загородный дом. Усадьба располагалась у железнодорожной станции Пионерской в дачном поселке Дубки, чуть поодаль от остальных жилых построек. Бежевый каменный дом был двухэтажным, из его окон виднелись заросший пруд и липовая аллея. Это имение в точности воплощало наши давнишние мечты. Тогда, в Усове, прокурорская дочка и ее «щенок» грезили об уютном домике на берегу водоема – только чтобы он непременно был свой, не охраняемый штатом офицеров.
Сторож тут имелся, однако он не носил ни погон, ни фуражки, ни автомата. Он высовывал длинный язык, нюхал мои руки, слюнявил юбку и вилял пушистым хвостом. Крупный черный пес ластился к своему хозяину и следовал за ним хвостиком. Он был добрейшего нрава животным, пока все текло своим чередом; но услышав за ограждением посторонние шумы, собака вставала в характерную стойку и прислушивалась, принимая самый строгий вид.
Андрею предложили должность замначальника ГУЛАГа, но он отказался от поста.
– Там нужно расформировывать строительные главки и упразднять лагеря, – объяснил он мне. – А я не чекист. Я инженер.
Вскоре он выбил себе место в Главспецстрое и взялся за возведение заводов. Пару лет спустя его назначили начальником 9-го управления Министерства обороны, которое курировало строительство военных объектов. «За исключительные заслуги перед государством» ему присвоили звание Героя Социалистического Труда и повысили до генерал-майора. Как во время службы на 503-й стройке, Юровский часто ездил в командировки, засиживался допоздна в домашнем кабинете, устраивал на территории нашей усадьбы сабантуи инженеров и укладывался у меня на груди, когда сильно уставал.