Я поступила в Московский государственный художественный институт на второе высшее и начала учиться на реставратора станковой живописи. Андрей часто наблюдал, как я работаю за мольбертом, – его успокаивали звон кисточки в стакане с водой, плавные, уверенные взмахи моей руки и вид густой краски, положенной на холст.
– Если хочешь, оставайся домохозяйкой и рисуй просто для себя, – сказал он мне как-то раз. – Тебе необязательно работать.
– Целыми днями сидеть дома? – деланно задумалась я. – Стряпать как в ресторане? Протирать невидимую пыль с серванта? Встречать тебя вечером, как в праздник? Менять платья три раза в сутки и продавливать диван перед телевизором?
– Ладно-ладно, я понял, – рассмеялся Андрей.
Он поцеловал меня в висок и перевернул шампуры с шашлыком. Пес, устроившийся в его ногах, внимательно следил – вдруг мясо прожарится неравномерно, ай-яй-яй… С брыли свисала длинная тягучая слюна, а в круглых карих глазах сияла надежда на угощение. Собаке, конечно, досталось – но не шашлыка, а ласкового почеса за ушком. Пойдет, рассудил питомец, закряхтел и блаженно закатил глаза.
Оттепель растопила погруженное в вечную мерзлоту государство. Полезли первые ростки свободы, греясь в лучах весеннего солнца. Народ сначала боязливо, осторожно, а затем уже более уверенно и обличительно заговорил о культе личности Сталина. Что ж, раз Никите Сергеевичу можно, так и нам чего остерегаться?..
Лагеря ГУЛАГа постепенно исчезали с карт страны, рассевались один за другим. Пал авторитет чекистов, и не просто споткнулся, а рухнул навзничь и никак не мог подняться. Слабела цензура. Литераторы, режиссеры и музыканты расправляли крылья, которые, казалось, из-за долгого обездвижения стали немощными, непригодными к полетам. Встрепенулась пресса, поднимая из анналов памяти странное, загадочное выражение «свобода слова». Нет, настоящей свободы слова нам, конечно, не даровали и я сомневалась, что даруют через год или через триста лет, но тем не менее статьи стали более человечными, приближенными к реальной жизни, из уст их авторов проскальзывала критика, вырисовывалось самовыражение.
Всё в стране с громом, подобным залпу орудий, скоропостижно менялось, переворачивалось с ног на голову, вытряхивалось наизнанку. Рушились одни судьбы, возрождались другие. Но был среди этого бурного водоворота событий человек, жизнь которого продолжала течь размеренно. Подобно телеге на ровной, без единой колдобины дороге, жизнь его исправно катила в одном и том же направлении, не встречая на своем пути никаких преград. Сергей Загорский, стоя под валом обломков прежней системы, умудрился не ушибиться и устоять на ногах, а потом, отряхнувшись от пыли, преспокойно пошел дальше по своим делам. Карьера его поднималась в гору, и не влияли на нее ни чистки, ни перестановки. Отслужив несколько лет на посту заместителя управляющего делами Совета Министров СССР, Загорский в итоге сместил своего начальника и сам стал управляющим. Авторитет его рос. Секретари и заведующие отделов ЦК КПСС согласовывали с Сергеем самые важные проекты и постановления, министры приходили к нему за советом, и не было такой области, в которой Загорский обнажил бы невежество или отсутствие опыта. В конце концов, он был единственным, помимо членов Политбюро, кому направляли самые секретные решения Совета Министров.
Личная жизнь Сергея тоже наладилась. Он женился на молодой девушке из профессорской семьи, и она через год после свадьбы родила ему сына, еще через год – второго сына, а нынче была беременна в третий раз.
Все, в сущности, случилось именно так, как и предсказывал папа в далеком 1937 году. Загорский стоял надежно, точно скала, какие бы штормы вокруг него ни бушевали; он был влиятелен и состоятелен, а семья его, приютившись под теплым крылом, не знавала ни нужды, ни бед. И все же я никогда не горевала по бывшему мужу, не завидовала его второй супруге, не сомневалась в сделанном мною выборе. Теперь я бы пошла вслед за Андреем с самого начала, хоть в Мурманск, хоть в Норильск, хоть на Колыму или куда там могла направить его партия, я ужилась бы с ним в коммунальной квартире, если бы это потребовалось, и я никогда не отвергла бы Андрея, как Андрей в свое время не отверг меня. Впрочем, тогда бы не случилось этой истории.
В лагере я чувствовала себя с ним более свободной, чем за всю свою вольную жизнь. Андрей не стремился к славе героя и не уповал на место в раю. Вне зависимости от того, выгодно ему это или нет, поблагодарит его кто-то или нет, похвалит его кто-то или нет, он всегда оставался самим собой и помнил, что у него есть выбор.
Холодным зимним днем, когда за окном крутилась пушистая метель, мы с Юровским лежали в обнимку на диване. Он дремал после обеда, а я глядела на языки пламени в камине и вспоминала, сколько раз разворачивалась в противоположном от счастливого финала направлении, сколько раз сдавалась, проявляла слабину, сколько раз путалась под давлением чужого мнения.