Поток тревожных мыслей прервала Катерина. Она вышла – нет, скорее выплыла – из соседней комнаты и зевнула в кулачок. Первым, что попало в поле моего зрения, было ее платье. В месте, где, казалось бы, искоренили подчистую все связанное с женственностью, – шерстяное платье в пол! Голубого цвета, подпоясанное на осиной талии! Да такие элегантные платья носят только артистки! И рядом с этой леди я – в черных ватных штанах и коричневой мешковатой кофте с катышками…
Лебедева только встала с постели. Разнеженная, ленивая, она потянулась и глубоко вздохнула, взглянув в окно на не унимавшуюся метель. На ее щеке краснел след от подушки, волосы были взъерошены. Поздоровавшись со мной и Пономаревым, она одарила полковника томным красноречивым взором, понятным лишь им двоим.
– Взяла себе в привычку: всегда одеваться, выходя из спальни, – сказала Катя, кутаясь в вязаную шаль. – Я начинаю подозревать, что Андрей принимает уже с глубокой ночи и совсем не спит. Борис Алексеевич, что же у вас за безотлагательные дела, раз вы терзаете его спозаранку?
– Просто выдумываю повод наведаться пораньше, чтобы пожелать вам доброго утра, – шутливо поклонился Пономарев, поцеловав ей руку.
– Я подозревал это, Боря, – улыбнулся начальник.
– Раз так, то заходите почаще, – согласилась Лебедева. Кокетливый взгляд из-под пушистых ресниц стрелял то в одного мужчину, то во второго.
– Андрей Юрьевич, поешьте, забудете же, – неуклюже переваливаясь, ступила в гостиную повариха Воронова и поставила на стол поднос.
До моего носа доплыл дивный аромат свежего супа. На поверхности бульона золотистыми пузырьками сгустился навар, на дне лежали кусочки нежного мяса, кубики картофеля, натертые лук и морковь. К супу прилагались ломти ржаного хлеба, причем, судя по мягкости, только-только выпеченного… После варева с тухлой рыбой этот суп казался плодом моего все еще, несмотря на съеденную кашу, голодного воображения.
– Обязательно забудет, Верочка, ты же его знаешь! – вздохнула Лебедева.
– Вера, будьте добры, принесите нам кофе, – сказал Юровский.
Повариха поспешила на кухню.
– Ты сегодня рано, – обронил Юровский, покосившись на наручные часы.
– Репетиция, – объяснила Катя и повернулась к профессору: – Мы готовим мюзикл. Работы много – премьера на носу! А если она пройдет с успехом, мы поедем на гастроли по всей стройке. Товарищ полковник разрешил.
Лебедева послала Пономареву хитрую ухмылку. Побродив по гостиной и продемонстрировав нам свою поистине кошачью грацию, она спохватилась, что отвлекла нас от беседы, и, кончиками пальцев лизнув на прощание руку Юровского, удалилась так же лениво, как и вошла.
Совещание продолжилось. Профессор Пономарев будто бы очнулся, стряхнул рассеянность. Он заговорил нервно, быстро, решительно и очень походил на трактор, который временно заглушили, а потом завели вновь, постепенно разогревая двигатель.
– Вот вопрос сверху был, – тараторил Пономарев, почесывая кустистую бороду. – Как же это так мы, медицинские работники стройки, допускаем столь высокую смертность среди заключенных? Ведь снабжение наших лагерей значительно отличается от других. Кормим сыто, одеваем тепло, освобождаем раньше срока, и все одно: смерти, смерти, смерти!
Лицо Андрея осунулось. Взгляд опять потяжелел.
– Я тебе пример наглядный приведу. Приехал летом этап. Расселили мы людей по лагпунктам номеров тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять. – Пономарев показал пальцем на карту, что висела на стене. – Всего две тысячи человек. Из них – только из них, я не говорю про остальных лагерников – за два месяца умерло около шестисот. То бишь по десять новеньких в день. Бригаде могильщиков ничего больше и не оставалось, как скидывать тела в общие захоронения. Там фанерные дощечки с номерами зэков вырастали сразу кустами. Только не вечная мерзлота их добила, нет! Когда погибли шестьсот человек, тогда еще даже лютых морозов наших не случилось. Не успели они за этих калек взяться. Какой контингент мы получаем новыми этапами?
Пономарев вытянул руку и ткнул ей в сторону выхода:
– Дистрофиков, побывавших в фашистском плену. Бывших узников других лагерей, уже измотанных смертельной работой на Колыме, в Воркуте, в Мурманске. Сирот, побиравшихся на улицах объедками. Людей, переживших голодные сорок шестой и сорок седьмой годы.
Катя, которая как раз прошествовала через гостиную, посмотрела на врача с грустью. В коридоре она застегнула котиковую шубку и влезла в валенки, а затем ушла на репетицию. Вера вернулась в комнату с тремя чашками настоящего кофе (а я даже кофейного напитка ни разу не пила за весь свой срок). Я сразу же сделала глоток, не дожидаясь, пока он остынет.
– Зэки прибыли к нам больными, – заключил врач. – И не перечислить мне всех болезней, с которыми они сюда явились! Мне впору каждому третьему присваивать степень инвалидности! Не могу я их всех в один прекрасный день вылечить, слышишь?