– Но учти: одними таблетками я тебе армию все равно не создам. Нужно решать проблему с питанием, хотя и питание не панацея.
– Пиши список, Боря.
Наскоро выпив кофе, врач распрощался и убежал обратно в отделение хирургии, которое стало ему в прямом смысле этого слова родным домом. Я тоже собиралась встать, но Юровский попросил меня подождать. Мы остались наедине. Я сидела будто на иголках и, болтая ногой, ждала, когда же начальник заговорит.
– Вы поранились? – спросил он, обратив внимание на мой забинтованный указательный палец.
– Пустяки… Нож выскочил, когда посуду мыла.
Юровский вытянул руку и еле ощутимо погладил по бинту. Я вспыхнула, борясь с искушением немедленно отодвинуться. Тело остекленело, похолодело, облачилось в невидимую шипованную броню. Полковник заметил эту скованность, но не перестал; его большой палец кружил по моему указательному, стремясь унять ноющую боль. Между нами на диване образовалась целая яма, пропасть, бездна, и только мостик из рук тянулся от одного края к другому.
– Нина Борисовна… – полушепотом произнес он. – Вы же на кухне питаетесь сверх нормы, не так ли?..
Вопрос с подвохом? Я помнила, что начальник не приемлет воровства в «стратегически важном месте». Но мы с поварами не зажирались, мы соблюдали границы дозволенного. К тому же мне не хотелось врать. Так что если он решит меня перевести на общие – пусть…
– Да, – не стала увиливать я. – Пока готовим, берем себе по чуть-чуть. В меру.
– Хорошо, – с неожиданным облегчением сказал полковник. Подумав, он прибавил: – И все же этого недостаточно.
– Я трачу на продукты почти всю свою зарплату, – ответила я. – Не тревожьтесь. Мне приходится не так туго, как многим другим.
Он кивнул, не отрываясь от моего забинтованного пальца.
– Вам же помогают близкие? Муж? Ведь он может слать посылки, деньги…
Я расхохоталась. Юровский, придя в замешательство, поднял на меня изумленный взгляд.
– Слать посылки, ага, – выдавила я сквозь смех. – Вы еще спросите, почему он не приезжает ко мне в лагерь на второй медовый месяц. Чушь! Сергей отказался от меня как от врага народа сразу же, как только меня увезли на Лубянку.
Полковник потупился и сжал мою руку.
– Мне очень жаль, – сказал он.
– А мне нет, – откликнулась я.
Обрушилось тяжелое молчание, поэтому я решила сменить тему.
– Так зачем вы попросили подождать? У вас ко мне какой-то разговор?
Юровский замешкался на долю секунды.
– Мне нужно было убедиться, что с вами все в порядке, – признался он, наконец отпустив меня. – Ну, идите…
Я встала с дивана и передала ему поднос с завтраком, оставленный Вороновой. Начальник ел быстро, жадно, будто только сейчас осознал, как сильно проголодался. Суп его, конечно, давно остыл, но даже остывший, он заставлял мой желудок недовольно ворчать, ерзая в животе.
По Красноярскому краю за полярным кругом вновь ударили нестерпимые морозы, и нам уже не приходилось сверяться с приборами, чтобы узнать, каково оно там – за дверью. Если на улице густилась белая дымка, значит, температура опустилась до минус 40; если при выдохе появлялся дребезжащий звук, стало быть, 50 градусов ниже нуля. В единственный на моей памяти день, когда бухнуло минус 55, было очень тяжело дышать.
Второй женский лагпункт продолжал разрастаться. В конце февраля к нам перевели еще 20 женщин, и они заняли последние пустующие шконки. Одна из новеньких, Мартынова, имела несчастье впасть в немилость жучки Таси. Собственно, она оказалась в опале задолго до перевода в Ермаково и знакомства с его главной воровкой. Мартынова утопила своего новорожденного ребенка, а детоубийц в женских зонах одинаково презирали все, вне зависимости от касты; но водился за ней еще один непростительный грешок: переболев острым бронхитом, она до сих пор заливалась сухим остаточным кашлем. И хотя Мартынова постучалась в санчасть снова, уповая на повторную госпитализацию, врачи отослали ее обратно – она была уже не заразна, и помочь они более ничем не могли.
Но как этот кашель раздражал Тасю! Особенно по ночам! Жучка материлась, верещала, а однажды стукнула больную кулаком в грудную клетку (правда, кашля это не успокоило, лишь вызвало новый удушающий приступ). В наказание за неприемлемое поведение и вопиющее непослушание Тася отправила Мартынову спать прямо на досках у параши. Там она сейчас и ютилась, мечтательно поглядывая на жительниц верхних шконок. Среди ночи одна из заключенных нарочно помочится не в парашу, а на спящую Мартынову – это ей снова прилетит за убитого ребенка.