Налаживать взаимоотношения в женском лагере было непросто, но я справилась, я заняла не последнее место в здешней иерархии. Относились ко мне по-разному. Кто-то был равнодушен, кто-то завидовал (особенно шубе), кто-то ненавидел, как Таня Соломатина, но это все пустяки, важно одно: меня уважали, со мной считались, а большего мне и не требовалось. Была среди заключенных особая порода – попрошайки. Эти пытались меня умилостивить, искали дружбы, надеялись, что подкормлю подругу. Я сразу давала понять, что усилия тщетны, поскольку считала, что при любом раскладе игра будет нечестной. Ну, допустим, протащу я кусок одной – тут же возмутится вторая, не менее тощая; или, скажем, принесу по крохотному кусочку всем – так у меня начнут клянчить хором, с удвоенной силой. А я не имела ни права, ни возможности, ни желания воровать в масштабах барака. И да, чего таить, я панически боялась потерять место судомойки и получить в довесок года два за кражу. Я четко уяснила, что моя работа – это шанс выбраться из лагеря живой и худо-бедно здоровой. Это билет в будущее.
Я нарушала собственное правило только ради одного человека. Я протаскивала продукты Наташе. Сама не знаю, отчего мне так хотелось ей подсобить. Рысаковой несвойственно просить, не того она склада. Наташа не искала покровителя среди начальников или авторитетных зэков, не претендовала на лишний ломоть во время общих пиршеств после похода в ларек, не спрашивала у меня тайком, могу ли принести ей чего съестного с кухни. Она несла свой крест стойко. Вероятно, это мужество как раз-таки и заставляло меня чтить ее, любить, как родную сестру, которой у меня никогда не было, потому-то и рвалась я накормить ее добровольно, урезая от себя самой. А у нее меж тем начался цинготный понос, десна стали кровить, а в сумерках Наташа слепла, как и другие больные куриной слепотой. Ей аукнулись долгие годы за решеткой. Я приносила ей в карманах сушеные овощи с кухни, я покупала соленую рыбу и отдавала ей. Я ждала ее поправки так же, как если бы болела сама.
В Ермакове ко мне прочно приклеилось прозвище Ходуля. Я не обижалась, не злилась, не пыталась вернуть привычную «Нинку». Эти способы в свое время не подействовали на моих задир-одноклассников – а они придумывали клички и позвонче, – так с жучками не подействуют и подавно. Я приняла новое имя и охотно откликалась на Ходулю, считая ее меньшей из всех своих бед.
Закатав рукава рубах, заключенные стирали белье. Воздух в помещении стал очень влажным, тяжелым. Мы усердно терли поношенные ткани мылом и ополаскивали одежду в тазиках. Ведра с талой водой нам таскали дневальные – старые женщины или инвалиды, непригодные к работе на стройке. Они всегда шли медленно, шаркая валенками, крючились в форму буквы «с» и нередко расплескивали воду по полу. Ладно воду – ночную парашу тоже выносили они…
Мы с Наташей сидели бок о бок и смывали с маек разводы пота, передавая друг другу обмылок.
– Актриса наша, Надя Смольникова, со Смородиным стала часто цапаться, – болтала Рысакова между делом.
– Кто такая? Не помню, – пробормотала я.
– Да помнишь. Красивая такая, рыжеволосая, статная. Холеная очень. – Наташа сделала движение руками, изображая пышные волосы. – Падчерицу в «Двенадцати месяцах» играла.
– А, – бросила я со скукой. Меня сильно клонило ко сну, и я слушала ее вполуха.
– Смольникова наряжается прям как барышня, – заметила Наташа. – Немудрено, она же с Хмельниковым, заведующим портновской мастерской. Он ей в свободное время одежду украшает. Вот недавно к воротнику пальто пришил беличий мех. Блестящий такой, издалека видно – мягкий, как шелк. К волосам ей идет!
– Смородин-то тут при чем? – теряла нить разговора я.
– Она, видишь, с характером, – сказала Рысакова тише. После январских волнений мы усвоили, что кто-то из соседок стучит Полтавченко. – Натурально войну ему объявила за то, что театр закрывает.
– Смелая какая! – искренне восхитилась я – всегда испытывала симпатию к людям, которые не боятся выражать собственное мнение.
– Перечит ему, а если он на репетиции является, демонстративно не встает – наоборот, садится.
А вот это зря, забеспокоилась я. Показательные выступления не всегда приводят к победе. Иногда они и навредить могут…
Я изо всех сил выжала мокрую майку. Спина загудела, кожа на пальцах болезненно натянулась. От мороза, ветров и многочасового мытья посуды мои руки загрубели. Теперь и не поверишь, что они принадлежали кремлевской жене. Я отвела взгляд от своих до неприличия запущенных рук.
На шконку, где мы с Рысаковой стирали, робко присела Эмигрантка. Она хирела с каждым днем. С рождения слабое здоровье ее было подорвано низкими температурами; фигура мальчишки-подростка высушилась, стала еще более угловатой и нескладной, лицо отливало бело-синим, глаза потухли, волосы спутались, конечности трясло. Некогда ухоженная дама – урожденная графиня! – превратилась в дохлячку. Но если большинство заключенных поддерживали бравый настрой и верили в какое-никакое чудо, то Эмигрантка потеряла надежду выжить. Ее отчаянием веяло за версту.