– Да жмотье, что ты ее просишь! – вякнула Алина, та самая девушка, которая некогда осуждала Парикмахершу за связь с уголовниками.
Я с досадой осознала, что она старательно прислушивалась.
– Чтоб Ходуля свою жрачку отдала? – возмущалась Алина, нарочито повысив тон. – Из сочувствия, что ли? Оно у ней откудова? Жадничает делиться, а сама небось хомячит все подряд!
Я заставила себя медленно сосчитать от одного до пяти. Не сработало.
– Вот как? – воскликнула я вне себя. – Тогда что ж я не отхомячусь никак? Жру, жру! А ребра как выступали, так и выступают!
– Ишь как заливает, – цокнула она языком. – Ты поди просто талию бережешь, вертихвостка.
– Что? Талию берегу? – искренне оторопела я.
– Ага, – хохотнула Алина. – Волосы свои жиденькие без конца расчесываешь, фуфайку поправляешь. Пудру вона купила, на лицо каждое утро сыплешь. Охмурить кого-то рвешься, это точно. Или уже охмурила, не сама ж ты шубку себе красивую такую достала… А что, все понятно: пригреешься у кого-то груди – сразу по-другому заживешь.
Я потрясенно разинула рот – то ли от наглости, то ли от непредвиденной проницательности Алины. Потом посчитала от одного до десяти. Не сработало.
– Ну, а что ты? – кивнула я на нее. – Окажись на моем месте, как поступила бы ты?
Алина обрадовалась, что я ее спросила. Ей представился шанс держать речь. Приподняв голову и выпятив грудь, Алина стала говорить, задыхаясь от волнения:
– Я бы не пожалела чертовой горбушки. Велика беда, когда на кону – жизнь подруги? Ты посмотри на Машу, она же на последнем издыхании… Что тебе, сложно поделиться? И не ври, что вы там не подворовываете! Подворовываете, еще как! Да как вас только берут в придурки… Все как на подбор – жулье, жмоты, душегубы!
– Да, да… – послышались из глубины барака грустные голоса.
Алину подбодрила поддержка публики.
– Нет чтобы человечного кого взять разок! Для разнообразия! – распалялась она. – До власти дорветесь – тут же подлую натуру свою обнажаете, по головам идете! Вчерась своя, сегодня – чужая! И плевать вам, сколько людей под ногами помирает, – лишь бы самому жить не тужить.
Закончив пламенную тираду, Алина повернулась к нам спиной. Маша вытерла сопливый нос и, покачиваясь, побрела к своей шконке. Мы с Наташей молча продолжили стирать белье. Рысакова ткнула меня в бок – мол, не унывай; пришлось выдавить слабую улыбку, утаить, как меня задели слова Алины.
Обида жгла внутренности ядом. Вдруг до меня дошло, что Юровский чувствовал то же самое, когда я причислила его к лагерным палачам.
«Вы понятия не имеете, как у нас устроена работа, – бушевала я про себя. – Сколько глаз за мной следит! Один этот брюхомордый особист чего стоит! Как легко подорвать к себе доверие и вылететь с должности вон! В одиночку я не изменю системы, не накормлю каждого голодающего. Но я не посягаю на жалкие крохи, предназначенные зэкам. И черт знает, не поступили бы вы хуже, примерив на себя мою шкуру».
Режимная зона – все равно что маленькая деревня, просто работы больше и запреты жестче. Что знает кум, знает и кумова жена, а по ней и вся деревня. Вот так же было и у нас. Всем известно, кто мог потерять над собой контроль даже после двух рюмок, кто «по секрету» крутил страстный роман и запирался в подсобках, кого недолюбливали особисты, кто в пух и прах рассорился из-за пустяка, кто впал в немилость у воров и кто продул зарплату за игрой в карты. Лагерь, как и любая сельская местность, жил своей, обособленной от внешнего мира жизнью, и всякое происшествие здесь возрастало до галактического масштаба. А потому, когда Надю Смольникову посадили в ШИЗО за пререкания с начальством, об этом сразу растрезвонили по всем углам.
Это была та самая актриса, которая в последние недели изрядно потрепала Смородину нервы. Олег Валерьевич, обуянный яростью еще с новогоднего вечера, задался целью уничтожить единственный источник культурного просвещения заключенных – то есть, в переводе на его собственный язык, гнусную самодеятельность врагов народа – и теперь посещал репетиции труппы, дабы лишний раз окунуть актеров лицом в грязь. Защищая дорогой сердцу крепостной театр, Смольникова пошла на отчаянные меры и перегнула палку.
Артисты готовили мюзикл по повести «Алые паруса», и Смородин, ознакомившись со сценарием, потребовал внести в него корректировки. Правок было так много, что страницы буквально пестрели красными пометками. Под раздачу попал в том числе монолог Ассоль, которую должна была сыграть рыжеволосая актриса. Смольникова не просто отказалась принять правки («подлинную вкусовщину», как она сама выразилась); она посетовала, что если бы Грин предвидел, как его текст переиначат в будущем, он бы бросил писательское перо и тем самым смилостивился над несчастными рабочими 503-й стройки. Надя и на этом не остановилась – она продолжила репетицию без команды режиссера и умышленно повторила строки, которые собирался «улучшить» Олег Валерьевич. Так она получила пять дней «тюрьмы в тюрьме».