Василевская неловко потерла подбородок и шмыгнула коротким носом.
– Тебе чего, Маш? – поинтересовалась я, повесив чистую майку на веревку для сушки белья и принявшись за грязные чулки.
– Ниночка, мне с тобой надо говорить, – пролепетала Эмигрантка.
От неожиданности у меня выскользнул обмылок. Все-таки иногда лучше быть Ходулей, чем Ниночкой. Проще сохранять самообладание.
– Говори, – буркнула я.
Пошарив в мутной воде, я достала беглеца наружу и намылила протертые чулки. Скоро на пятках появятся дырки, придется опять штопать…
– Я так больше не могу, – заявила Маша, жалобно всхлипнув и отряхивая со штанов невидимую грязь. – Я умираю от голода и усталости. Работать на насыпи – это каторга. Это ад.
– А остальные, думаешь, лаванду в полях выращивают? – вмешалась Наташа. Нет, она не издевалась – просто хотела подбодрить Эмигрантку шуткой. Рысакова сама приходила с общих, еле передвигая ногами.
Маша не оценила юмора. Уголки ее бровей плаксиво взлетели вверх.
– Нет-нет, я не это имела в виду, – виновато понурилась она и снова всхлипнула. – Чую, недолго протяну. Девочки, прошу вас, войдите в мое положение. Видит Бог, не хочу умирать. Не хочу!
– Никто не хочет. – Я уже поняла, к чему она клонит.
– На прошлой неделе я в числе первых получила порцию супа. Навара в миске было, эх… Черпнули половником с самого верха… Как в старые добрые времена, подумала я и едва не заревела… Дарья Алексеевна, кухарка наша, каждый день для меня одной варила густую, душистую куриную лапшу. Знала, как я ее люблю. Этот вкус для меня – вкус детства, вкус счастья, вкус жизни… Наверное, я до сих пор жива именно благодаря тому навару. Без него я б уже скончалась, не проснулась бы утром, и все.
– Драматизируешь, – пожурила Наташа, погладив ладонь Эмигрантки.
– Я преуменьшаю… – заартачилась та, убрав руку.
Молящие глаза поднялись на меня.
– Ниночка, прошу тебя, урви мне чего покушать, – почти беззвучно, одними губами попросила Эмигрантка.
– Маша! – предостерегающе замотала я головой.
– Мне много не надо, – поспешила добавить она. – Только пусть жизнь на волоске еще немножечко повисит. Очень уж она мне дорога…
– Что ж вы все считаете, будто я у скатерти-самобранки стою? – процедила я сквозь зубы. – Посмотри на меня. Нет-нет, посмотри хорошенько. Видишь?
Я выгнула спину и задрала майку до горла. Что же мне, живущей среди десятков чужаков, голой груди стыдиться?..
Мое тело, как и тела других женщин-заключенных, сильно изменилось. Кожа обволакивала тонкой пленкой ребра, живот втянулся, прилипнув к позвоночнику. Две кости выступали над линией штанов, грудь уменьшилась. Впрочем, мне так больше нравилось – она стала подтянутой, аккуратной, юной, что ли.
Я изобразила любопытство и оглядела саму себя:
– Ну, как? Что, сильно поправилась? Пора садиться на диету?
Переборщила, надо было поделикатнее. Маша пискнула и отвернулась, утирая горькую слезу. Я опустила майку и придвинулась к ней.
– Вот я бы для тебя, Нинка, принесла кусок-другой, – заикаясь, выдала она.
– И я бы с радостью принесла тебе кусок-другой, – заверила я. – А то и третий, да с колбасой. Но начальство строго следит за воровством на кухне. Не могу я ничего дать сверх нормы. Меня снимут.
– Они не обнаружат масюсенькой пропажи, – канючила она упрямо.
Эмигрантка прижала острые коленки друг к другу и начала на нервах рвать торчащую из шва штанов нитку, выдвинув нижнюю губу, как обиженный ребенок.
– Маша, мы все недоедаем, – пришла мне на помощь Наташа. – Как и ты. Потерпи чуток. Летом легче, вот увидишь. У зоны растут грибы, ягоды. Морозы не мучают, стало быть калорий меньше расходуется.
Та категорично сложила руки на груди.
– Я не доживу до лета… – приговорила она саму себя.
Мы с Наташей мельком переглянулись. Я не хотела уговаривать Машу. Не желала я утешать ее, поддерживать ее, я ничего, в сущности, не желала, кроме как закончить с треклятой стиркой и лечь спать. Пропади эта Маша пропадом с ее проблемами! Будто мне своих проблем мало! Я, пока числилась на общих, терпела, Наташа терпит, Тоня терпит – все терпят, так пусть и Василевская возьмет себя, черт возьми, в руки! Почему она полагает, что ей кругом должны? Почему я о ней обязана заботиться, а она обо мне – нет? Разве ее не волнует, что меня могут вышвырнуть вон из кухни? Что я сама останусь с пустыми руками? Вот что отражалось в моих глазах, обращенных к Рысаковой. Однако, встретив ее милосердный, сострадательный, молящий взор, я смягчилась и, приложив немало усилий, обуздала вспыхнувший эгоизм.
– Знаешь что, Маша, – прервала я паузу, – я скоро пойду за продуктами. Подстрахуешь? Поделюсь добычей.
От Машки толку мало: она скорее побежит прочь, чем одолеет жучку; но сталкиваться с налетчицами Василевской и не приходилось, так как она всякий раз хитро пробиралась вглубь толпы, где ее не могли достать. Мы не замечали этих уловок – точнее, смотрели на них сквозь пальцы.
Эмигрантка согласилась помочь с такой печальной миной, словно я дала ей деньги на проезд в трамвае, хотя обещалась подарить личный автомобиль «Победа».