За Надю заступились, однако Смородин был непреклонен. Ему с лихвой хватило выкрутасов этой актриски! Да как она, дерзкая девчонка, посмела перечить начальнику! Общие работы поучили бы ее уму-разуму!.. Слова вылетали из уст подполковника словно пули, и актеры, слушая их, в панике затрепетали. Пытаясь спасти свою подчиненную, режиссер в спешке переписал монолог, внес каждую правку. И все же бунтарку это не спасло.
Весть об аресте актрисы прогремела в лагпунктах Ермакова, как гром среди ясного неба. Заскучавшая по информационным поводам режимная деревушка получила пищу для новых сплетен и пересудов. А учитывая, что Смольниковой завидовала добрая половина женщин и вожделела ее добрая половина мужчин, разговоры отличались крайней горячностью и не утихали несколько дней.
Надя благополучно пережила первую ночь в штрафном изоляторе. На следующее утро меня, все еще помогавшую Хлопониной во втором лагпункте, отправили к ней с завтраком.
Собираясь в ШИЗО, я укуталась в ягушку. Мы с ней стали неразлучны, почти срослись друг с другом. Я тщательно оберегала ее от посягательств жучек, мыла руки, прежде чем одеться, и любовно расчесывала мех гребнем. Шуба превратила меня из бесполого гулаговца обратно в женщину: олений мех оттенял каштановые волосы, красное сукно выделялось на бело-сером фоне лагеря, пушистый воротник на груди и пояс на талии придавали фигуре женственные формы. Уткнув нос в шерсть, я вышла на улицу и направилась к ШИЗО.
Штрафные изоляторы как в мужской, так и в женской зонах стояли за дополнительными рядами колючей проволоки. В бараках было по две одиночных камеры и по одной общей, рассчитанной на шесть человек. Все – холодные вне зависимости от времени года. Температура тут редко превышала 15 градусов выше нуля. Хорошенько топили разве что каморку для охраны.
Спали штрафники на топчанах – эдаких дощатых кроватях на козлах. Древесина коек гнила от сырости. Топчаны не застилали, и если в общей зоне мы довольствовались простынями, ватными одеялами и наволочками, которые набивали для мягкости стружкой (ее привозили из деревообрабатывающих цехов Игарки специально для имитации подушек), то в ШИЗО приходилось ночевать прямо на досках. Окно на «волю» было, но крохотное и к тому же перечеркнутое толстой железной решеткой. Входные двери в камеры были обиты железом. В них сделаны глазки для наблюдения за зэками.
Ко всем этим лишениям прибавьте урезанную кормежку, и тогда станет ясно: спустя неделю отсюда либо выходили больными, либо не выходили вообще. Один из тех, кто угодил в ШИЗО в кровавую январскую ночь, как раз и не вышел. Он стал двадцать первым.
– Стоя-я-ять! – прозвучал командный мужской голос. – Адмиралова!
Встала. Ко мне вперевалочку выдвинулся Полтавченко, начальник оперчекистского отдела первого лагпункта. Чего он тут забыл, интересно?..
Сергей Иванович был приметным мужчиной. У него были густые темные усы, за коими он кропотливо ухаживал, и маленькие черные глаза, выглядевшие на фоне белой матовой кожи двумя блестящими бусинками.
– Здравствуйте, гражданин начальник, – поприветствовала его я. Вместе со словами изо рта вывалился белый пар.
Усы на лице Полтавченко передернулись.
– Куда направляешься так резво?
– В штрафной изолятор завтрак несу.
– Смольникова, как же, как же, – озадачился лейтенант. – Ну-ну. И что там на завтрак?
Я замялась и, кажется, покрылась румянцем. Лейтенант подозрительно сощурился, внимательно наблюдая за мной.
– Пшенная каша, – призналась я.
Оторопев, Сергей Иванович вытаращил на меня свои бусинки.
– Как каша? – возмутился он и заглянул в миску: убедиться, что не вру.
– Так весь лагпункт пшенку ел… – попробовала оправдаться я, сознавая, впрочем, что затея гиблая.
Когда Полтавченко был недоволен, его голос понижался на несколько тонов и превращался в бас. Точно как сейчас.
– Выполняющие норму пускай едят, заслужили, – пророкотал начальник. – Штрафники-то тут при чем?
– Э-э-э-э, – протянула я неуклюже. – Но я урезала Смольниковой порцию.
На самом деле я не урезала. Я сознательно несла Наде обычную – как бы в знак солидарности с ее бунтом; да и не рассчитывала я, что застукают. Ну кто мог попасться на дороге! Нарисовался, усатый бес… И все-таки что он забыл в женской зоне!
– Штрафникам полагается исключительно холодное, – строго отчеканил Полтавченко. – Разве каша относится к категории «холодное», гражданка Адмиралова? По-моему, не относится. Не пойму, почему Хлопонина позволяет своим подопечным такие вольности.
– Простите, я, наверное, что-то напутала, – прикинулась я дурочкой за неимением других способов выйти из положения. – Я всего несколько месяцев работаю на кухне и пока не разобралась во всех тонкостях.
Трудила изошел бы слюной от бешенства, скажи я ему подобное. Полтавченко же недолго попыхтел, но скидку для дурочки сделал.
– Ладно, – смягчился он нехотя. – Только я все-таки проведу беседу с поваром Хлопониной. И капитаном Казаковой.
– Как угодно.
– Ступай на кухню и замени паек, – велел лейтенант.