– Как? Я же ведь наложила уже кашу! – похолодела я. – И она давно остыла на морозе. Чем вам не категория «холодное»?
– Так, Адмиралова, – вновь помрачнел Полтавченко, – либо ты исполняешь приказ, либо прописываешься рядом со Смольниковой в ШИЗО.
– За что?
– За пререкание с начальством! – прикрикнул он, блеснув бусинками. – А в перспективе тебе еще светит срок за саботаж!
Спустя 10 минут я вернулась к изолятору с завернутым в газету куском хлеба (порцию каши мы с поваром и судомойкой решили позже разогреть и съесть вместе). Сергей Иванович на всякий случай проверил, учла ли я его замечания: взял в руки кулек, развернул бумагу и повертел хлеб в руках. Так и подначивало предложить ему выпотрошить крошки – вдруг в мякише спрятан сыр или, чего доброго, шматок сала, – но я прикусила язык.
Офицер отдал хлеб и ушел в штабной барак. Я ступила на порог ШИЗО. Увидев пустое кресло надзирателя и приоткрытую дверь в одиночную камеру, я поначалу испугалась, что Надя сбежала – ведь охранник мог выйти покурить, отлить или прижать к стенке аппетитную девушку, но камеры были заперты всегда, за исключением разве что кормежки и короткой прогулки. Куда же он подевался? И как я могу оставить пайку без присмотра? Кормить штрафников может только надзиратель.
Я услышала тихие женские голоса и тут же узнала оба.
– Зачем тебе понадобился этот спектакль? – сердилась Лебедева, явно подразумевая ссору со Смородиным. – Чего ты добилась?
– Я люблю нашу труппу всей душой, Катя, – сказала Смольникова и громко высморкалась. – Театр и Антон – вот и все радости моей жизни. Я не желаю сдаваться. Не желаю терять то, что мне по-настоящему дорого. Да и с какой стати! По прихоти этого мерзкого, недалекого человека!
Катя шикнула на нее, заставляя замолчать.
– А жизнь тебе не дорога? – давила она непривычно властным тоном. – Будущее твое? Если труппу закроют, думаешь, тебя после той выходки возьмут на лагерную работу? Ты не выдержишь общих, Надя.
– Выдержу, – упрямилась Смольникова.
Они обе знали, что это неправда. Я тоже.
– Как ты можешь так говорить? – накинулась Надя, в свою очередь. – Ты сама живешь театром.
– Верно, – с грустью отозвалась Катя. – Я не представляю, как буду обходиться без сцены. Но это не повод перечить Смородину. С ним вообще лучше не ругаться… Как вы все не понимаете?
«Кто все?» – насторожилась я и притаилась, чтобы ничего не пропустить.
– Он начальник политотдела стройки, – с нажимом произнесла Лебедева. – Если Смородин считает, что театр нужно закрыть, – значит, мы подчиняемся. Считай, его слово – закон! Догма!
Надя презрительно фыркнула.
– Он очень влиятелен, – растолковывала Катя. – Он раздавит таких, как мы с тобой, в лепешку. А если сильно постарается – и такого, как Андрей. Ну почему, почему вы продолжаете испытывать его терпение? Где ваш здравый смысл?
Я громко чихнула, неожиданно для себя самой. Разговор прервался.
– Кто здесь? – забеспокоилась Катя и, судя по стуку каблучков, поторопилась к выходу. – Лешка, ты? Я еще не закончила.
Из проема высунулось ее прелестное лицо. Точеные бровки дрогнули, маленький рот приоткрылся.
– О, – задумалась она, копаясь в памяти. – Вы… Нина, да?
Я кивнула.
– Я к Смольниковой.
– Пожалуйста, заходите, – позволила мне Лебедева, хотя и с сомнением.
Она не обрадовалась тому, что появился свидетель ее визита в штрафной изолятор, поскольку Надя должна была быть в одиночестве, обдумывать свой проступок и терзаться угрызениями совести, а не принимать гостей. Тем не менее Катя дала мне дорогу, и я вошла внутрь камеры. От меня не укрылось, как она с любопытством рассмотрела шубу.
До чего же тут было холодно! Я поежилась. Надя сидела на топчане; она сгорбилась, прижавшись грудью к коленям, и дрожала, как флаг на ветру. Губы ее отливали фиолетовым, а огненные волосы слишком сильно контрастировали с посеревшей кожей.
– Где надзиратель? – как бы невзначай спросила я.
– Отошел курить, – выпалила Катя быстро, скороговоркой.
– Понятно, – ответила я, хотя мне ничего не было понятно. – Я завтрак принесла.
– Ну-ка, интересно, – оживилась Надя. – Чем вы меня покормите?
Грудной, тяжелый, повелительный голос трудно было сопоставить с видом озябшей, ослабевшей женщины.
– Хлеб, – опустила я глаза.
Смольникова выпрямилась:
– И только? Так всем к хлебу кашу дали! Горячую, черт возьми! Я уже два часа эту кашу жду!
– Сожалею. Штрафникам не положена теплая пища.
– Им положено только замерзать насмерть, – констатировала Надя и одернула себя – вспомнила, что девушка с кухни непричастна к ее беде.
Боковым зрением я уловила красноречивый взгляд Кати, обращенный к ее подруге. Не стоит конфликт со Смородиным таких страданий, увещевал этот взгляд.
– В обед принесу вам кипятку, – пообещала я, заодно обдумывая, можно ли в карманах пронести что-нибудь по мелочи. Пряник? Сушку?
– Сколько там хлеба-то? – смиренно пробурчала Надя.
– Триста пятьдесят граммов.
По телу Нади прошел крупный озноб. Она обхватила плечи руками и опустилась обратно на колени.
– Давайте сюда.