Катя села на топчан и начала растирать Наде спину. Я отметила про себя, что она принесла ей горячий чай и, должно быть, что-то из продуктов. Достав окаменевший на холоде хлеб, я протянула его Наде. Та еще раз сморщилась в знак протеста, однако забрала паек и проворно спрятала его под курткой.
– Вы бы осторожнее, что ли, – тихо предостерегла я. – Четверть часа назад я наткнулась на Полтавченко неподалеку от изолятора.
– Неужели? – Клубниковидное лицо Кати вытянулось. – Обычно он в это время прячется на вещевом складе с уборщицей. Ольгой, если мне не изменяет память. Что ж. Спасибо, что сообщили.
«Уборщица… Ольга…» – тупо повторила я.
Она жила в моем бараке. В рабочие часы чистила баню, вахту, кабинеты начальства, столовую. В лагерь Оля попала прямым рейсом из «бардака»: притон накрыли, проституток расселили по лагерям. Несмотря на свой немолодой возраст – Оле было около 45 лет, – она давала фору многим юным красавицам. Глаза ее особенно завораживали – широко поставленные, раскосые. Их портил чересчур наглый, пошловатый взгляд, впрочем, большинству мужчин тот взгляд приходился по вкусу.
Оля и здесь торговала своим телом, просто, сменив адрес прописки, зарабатывала не деньги, а еду и поблажки. Она плавно кочевала из рук придурков к охранникам и сотрудникам администрации, теперь же, по всей видимости, остановилась на начальнике оперчекистского отдела. Оля роскошествовала, по тюремным меркам. Трудовой день ее длился восемь часов, не 10, как у остальных. Ела она усиленный паек, одевалась в короткую лыжную курточку и влитые ватные брючки. Она-то, стало быть, и стучала Полтавченко.
– Не переживайте, надзиратель Леша Голованов свистнет мне, как они закончат, – подмигнула Катя, будто я участвовала в их сговоре.
– Послушайте, Нина, – подала свой густой голос Надя, – а как там поживает Хмельников, портной? Не спрашивал обо мне?
– Нет, – с недоумением замотала головой я. Мы с Антоном не перебросились и парой слов за время знакомства.
– М-м-м-м, – неопределенно замычала Смольникова. Я не поняла, рада она или расстроена. – Ну, у него все хорошо?
– Все хорошо, – подтвердила я, так как плохих вестей не слышала.
– Вы не могли бы кое-что сделать для меня?
«Пожалуйста, не проси еды! – взмолилась я. – Не проси еды!»
Деревянными пальцами Надя достала свернутую бумагу.
– Будьте любезны, сбегайте к нему, передайте записку. У вас же пропуск есть… Это срочно. Вы бы мне очень помогли.
– Конечно, – отлегло у меня от сердца. Я спрятала письмо во внутреннем кармане шубы.
– Только лично в руки, – спохватилась Смольникова, будто и впрямь полагала, что я настолько глупа.
– Да, и… Нина, – Катя вкрадчиво воззрилась на меня. – Не рассказывайте никому о том, что я сюда приходила, ладно?
– Ладно…
Я миновала вахту мужского лагпункта, добежала до портновской мастерской, постучала и, услышав неразборчивое «входите», открыла дверь. Хмельников сидел за швейной машинкой и сонно потирал глаза.
Вообще-то, он не был профессиональным портным. Шить его научила мама – после того как погиб отец Антона, все хлопоты о хозяйстве легли на ее плечи. С деньгами стало туго, поэтому швее пришлось брать больше заказов и взять сына себе в помощники. С малолетства мальчик лихо орудовал иголкой. Он ремонтировал вещи, подгонял их под нужные размеры, потом «вырос» до пошива одежды на заказ. Окончив школу, пошел служить в армию.
В 1941-м Хмельников доставлял боеприпасы на фронт, а три года спустя взял на себя командование пулеметным взводом. Он провел на передовой всю войну, постоянно попадал под обстрелы, получил пару серьезных ранений и все же как-то исхитрился выжить. Плен и тот его не погубил: вместе с небольшой группой соотечественников Антон сбежал от фашистов. Беглецы гнали, гнали, гнали прочь от вражеского лагеря, туда, к родным краям, к родным людям, их ждавшим, пока не угодили в лапы родных органов госбезопасности. Героев вознаградили за мужество статьей и порядковым номером в лагере.
Антона же, как выяснилось позже, дома никто уже не ждал. В войну его матушка-швея, за неимением клиентов, обнищала, и чтобы заработать хоть на кусок хлеба, ей пришлось податься на завод. Там она шила кирзовые сапоги для нужд Красной армии. Вбивая в подошву гвозди, мать молилась за всех солдат, которые станут их носить, и о скорой встрече с сыном. Но она не дожила до конца войны, погибла из-за несчастного случая на производстве.