Многие военные отбывали срок на 503-й стройке. Их у нас называли зелеными, по цвету армейской формы. Эти люди прошли огонь и воду, они не страшились лагерных условий: ни конвойных, ни тяжелой работы, ни скудной пищи, ни болот, ни пурги, ни десятков соседей в бараке. Вонь, антисанитария, недосып – все им, фронтовым, было нипочем. Отличались они не только выносливостью и неприхотливостью, но и поистине богатырскими силой и смелостью. Бывшие бойцы не терпели насмешек и запросто могли пойти в одиночку против нескольких мужчин: они в бою научились защищаться и были уверены в себе. Таким был Хмельников, такими были мой бывший ухажер Вася Гриненко и еще сотни зеленых, которых воры опасались и обходили стороной. Да что воры – конвоиры и те предпочитали не связываться.
– Иногда не разберешь, кто тут кого охраняет, – поделился со мной однажды вохровец Дьячков, поправив на носу очки. – Там такие вояки! Как-то и приказы им отдавать неловко, боязно – мало ли чего. Мы сопляки по сравнению с ними…
Впрочем, Дьячков зря тушевался. Военные подчинялись ему охотно, но не из страха: они прониклись к Дьячкову симпатией, потому что тот был доброго, миролюбивого нрава, потому что он не злоупотреблял своим положением и не стремился унизить подневольных. А с другим вохровцем, засранцем Тихомировым, зеленые были на ножах.
У блатарей Хмельников находился на особом счету. Когда законники стали подтрунивать над его «бабской работенкой», тот без лишних слов пнул в их сторону заполненную ночную парашу и просчитал удар так точно, что содержимое ведра расплескалось аккурат по одежде урок. Воры попробовали отомстить за оскорбление кулаками. Куда там – Хмельников дрался как зверь. В результате один ушел с переломанным носом, второй – с сотрясением мозга, третий получил множество ушибов, а остальные в ужасе попятились назад.
Эта стычка прославила Антона в Ермакове и далеко за его пределами, в других лагпунктах. Недолгое время законники таили на него обиду, угрожали «заколоть под шумок», но клан бывших военных оказался не менее сплоченным, чем банда воров. Отомстили бы за товарища. В итоге Рома Мясник приказал своим больше портному не досаждать – невелика птица, чтоб якшаться, – а сам стал относиться к Антону со снисходительным уважением, даже тепло приветствовал, коли доводилось свидеться. Это был триумф обычного фраера.
Хмельников и выглядел сурово. За годы службы он отрастил мощные плечи, над бровью его пролег шрам. Наверное, отпечатки войны изрешетили и его тело. Антон не привык улыбаться, был немногословен. Ежели с ним пытались завести пустой светский разговор, он спешно ретировался.
«Бабскую работенку» он тоже получил с боем. Антон числился на общих и вот-вот дослужился бы до бригадира, как вдруг вспомнил о деле своей матери и попросил место в портновской мастерской. Отказали Круглов, Верховский, Евдокимов. Несогласный Хмельников пошел прямиком к Юровскому, но и от него услышал категоричное «нет». Антон был сильным, здоровым мужчиной – проще говоря, идеальным строителем. Разумно ли было отправлять его на работу, с которой справился бы и фитиль?
Хмельников взбунтовался, встал на дыбы. Он потерял интерес к зачетам, которые фанатично копил ради дня освобождения. Тогда полковник предложил ему испытательный срок – подшивай вещи, покажи себя, а мы подумаем. В глубине души начальник, похоже, надеялся, что Антон не выполнит задания и вернется на стройку. Однако зеленый проявил небывалое усердие и вскоре упрочился в портновской, а через полгода сменил на посту заведующего. Он шил бережно, неспешно, прямо-таки с любовью, и все поняли, что именно этим он и хотел заниматься всю жизнь.
Антон сшил Юровскому выходной костюм, теплую шинель и несколько рубашек. Все сидело на гигантском мужчине как влитое. Хмельников одевал эмвэдэшников, специалистов, их жен и детей, а мелочи, такие как починка тряпок зэков, перепоручал своим помощникам. Полковник до сих пор негодовал, что его лучший строитель просиживал за швейной машинкой, в то время как мог ставить рекорды на стройке, и все же он принял выбор Хмельникова, оставил его один на один с иголками, нитками и заплатками.
И сейчас портной, зарывшись в кипы тканей, шил мужской пиджак. Я перешла сразу к сути, чтобы не удручать его болтовней:
– Антон, я только что была у Нади Смольниковой в изоляторе.
В глазах Хмельникова отразилось столько чувств, что я растерялась. Тревога, нежность, раздражение, сожаление – это был весьма противоречивый букет эмоций.
– Как она? – спросил он.
– Держится, – сказала я. Портной безмолвно слушал. – Хотя, если честно, в камере холодно, да и на завтрак Надя получила кусок хлеба без каши.
– Надо думать, – отвел Антон взгляд.
– Она вам записку передала.
Я вынула из кармана бумагу и протянула ему. Он насупился и еле заметно сжал челюсти, словно подозревал нехорошее, а потом молча забрал у меня письмо и положил рядом с настольной лампой, чтобы прочитать в одиночестве. Я поспешила обратно на кухню.