В марте на 503-ю стройку прилетела московская комиссия из прокуратуры. Принимали ее торжественно. Как только самолет приземлился на ледовом аэродроме Ермакова, инспекторов пошли встречать все наши главные начальники из управления. На ночь прокуроров расположили в местной гостинице неподалеку от набережной – разумеется, предварительно задобрив их приветственным ужином, – а следующим утром сопроводили в лагпункты №1 и 2.
Задачей инспекторов было изучить все аспекты жизни режимных зон. Нет ли у заключенных вшей, выдают ли им тканевые маски в морозы, почем продукты в местных ларьках, отпаивают ли больных хвойным отваром, целебные свойства которого так хвалят в Москве, часто ли узникам меняют постельное белье, публикуют ли для них газеты и проводят ли спортивные соревнования. Начальники ходили крайне напряженными. Они ясно дали нам понять, что за любое лишнее слово или действие, способное скомпрометировать руководство, ждет самое суровое наказание; в частности, лагерщики опасались, как бы не всплыли на поверхность новые подробности по январскому бунту, который они с такой осторожностью описали руководству. Поэтому, не ходя вокруг да около, начальники объявили, что те, кто не умеет держать язык за зубами, распрощаются с зачетами и со всеми полученными привилегиями и вообще пожалеют о том, что осмелились раскрыть рот, потому что полетят прямым рейсом в Норильск. Ответом им было гробовое молчание толпы.
Этим утром я должна была прийти на кухню раньше всех, а пришла позже всех. Проснулась-то я вовремя, за час до подъема, и уже намерилась вставать, как, разлепив глаза, вдруг обнаружила рядом собой мужчину. Его нисколько не потревожил мой изумленный вскрик – напротив, проходимец продолжал сладко сопеть, сложив пухлые губы бантиком и почти что завалившись на мою шконку. Первое, о чем я подумала, оказалось весьма далеким от истины. «Когда успела? Хорошо ли было? Может, разбудить и еще разок?..» – медленно размышляла я, разгоняя спросонья свои шестеренки.
Мужчина тем временем всхрапнул и перевалился на спину, заняв большую часть двух смежных шконок. Тогда я увидела, что с другой стороны к нему тесно прижималась моя соседка по верхней полке Рита. До меня наконец дошло, что это был Миша, ее лагерный муж.
Рита и Миша поддерживали отношения несколько лет. Оба каэры, оба с вышкой, оба на общих – можно сказать, идеальная пара. Рита на насыпи корпела, Миша разгружал уголь, гравий, цемент с прибывших барж, строил дома для начальства. Общались они всё больше через письма или же брошенными вскользь пылкими взглядами из женской колонны в мужскую и из мужской в женскую. Роман их был скорее платоническим, так как возможности уединиться и дать волю чувствам им, простым рабочим, не представлялось, и тем не менее они были верны друг другу и искренне любили. Как этот проныра умудрился проникнуть в наш барак и остаться незамеченным? Неужели скопил деньжат и выставил охране банку спирта? А почему тогда в мужской зоне его не хватились? И как крепко надо спать, чтобы не уловить шороха любовников под боком?
Находясь под впечатлением от ловкости Риты и Миши, я слишком долго искала свой шарф. Стараясь не шуметь, чтобы никого не разбудить ненароком, я беспорядочно перебирала свои, чужие вещи, однако шарфа нигде не было. Время поджимало. Я убежала на кухню без него. Наверняка вечером найдется…
Два инспектора уже находились тут и терпеливо ждали, когда приступят к готовке завтрака. Старший лейтенант Дужников, вальяжно облокотившись на стол, контролировал каждое движение поварихи. Ильинична с недовольством покосилась на меня и все же при прокурорах с особистом отчитать не отважилась. Она стала коротко распоряжаться и еле слышно выдохнула с облегчением, когда на кухню до того, как пробило шесть, подоспели остальные повара и хлеборезка.
Работали молча, не сводя глаз с разделочных досок и котлов. В оглушительной тишине стучали ножи, хрустели овощи, звенели половники, кипела вода. Я тщательно – настолько, что на лбу выступил пот – оттирала грязную посуду. Люди в серебряных погонах с темно-зелеными кантами что-то сосредоточенно записывали в блокноты, изредка задавая вопросы:
– Сколько картофеля вы положили в суп?
– На какое количество человек рассчитан один котел?
– Сколько граммов получают передовики? Угу. А те, кто выполняет норму? Так. Штрафники?
– В каше есть масло?
– Как часто готовите рыбные блюда?
Ильинична отвечала скупо и однозначно. Она одним махом превратилась в ту самую неразговорчивую старуху, которую я встретила по приезде в Ермаково. Мужчина внимал ей невозмутимо, ничем не выдавая своего отношения к происходящему; на его невзрачном лице застыло серьезное, сосредоточенное выражение. Его коллега, строгая женщина с зализанными волосами, была менее сдержанной – ее узкие бровки жили своей жизнью, подпрыгивая каждый раз, когда она возмущалась или удивлялась. Прочитав эту недвусмысленную мимику, Ильинична занервничала. Она топала носком ботинка, часто прочищала горло, пыхтела и в конце концов не придумала ничего лучше, чем приукрасить положение дел.