– Зачем ты сказала, будто мы кормим заключенных мясом через день? – вопрошала я, когда члены комиссии покинули кухню.
– Фу ты, ясное море! – плюнула старуха, бросив половник на стол. Все, до сих пор пребывавшие в оцепенении, вздрогнули от грохота. – Ну ты, Нинка, отчебучиваешь! Давай еще на тухлые овощи пожалуемся…
– Про тухлые овощи они не спрашивали, – возразила я. – А про мясо ты зря ляпнула. Очевидно же, что врем. Чего ты боишься? Если у прокуроров возникнут претензии, они же их не тебе высказывать будут. Пускай начальники отчитываются.
– Ага, ага, – Ильинична издевательски закивала. – Они-то отчитаются, выкрутятся как-нибудь, а потом придут сюда со своей претензией – какого лешего я рот свой беззубый открываю, подставляю их! Мне себя не жалко, но вы-то поберегитесь, ей-богу. Кум мне еще до их прихода разъяснил, чем мне грозит какая-либо жалоба. Брось ты, Нинка, глупостями заниматься…
Мы наблюдали в окно, как прокуроры целый день вертелись на зоне. Они изучили ассортимент товаров в ларьках, узнали на почте, сколько писем и посылок получают зэки от родных, проинспектировали вдоль и поперек жилые зоны, посетили КВЧ, санчасти, псарню, пекарни и бани. Вера, банщица, после хвасталась, что прокуроры остались последними довольны: принятые у нас два мытья в неделю – хороший показатель.
Вместе с членами комиссии по первому лагпункту ходил его начальник – майор Евдокимов. Улыбаясь и активно жестикулируя, он показывал наше хозяйство, докладывал о распорядках, о графике работы и о командировках заключенных между стройучастками и базами. Все было выверено минута в минуту, слово к слову, словно на театральной сцене; сценарий к этому спектаклю был написан задолго до премьеры и отрепетирован до блеска. Как только Евдокимов подводил группу к следующему объекту, оттуда немедленно выходил умытый, бодрый, причесанный и одетый с иголочки заведующий, зазубривший наизусть подготовленную для него речь. Фитилей, воров, подростков и вообще всех, кто имел статус неблагонадежного или неудобного, к месту действия не допускали. Зато набрали массовку из придурков – эти в целом удовлетворенные жизнью и лояльные к власти люди деловито расхаживали туда-сюда, создавая видимость кипучей работы. Вохровцы позабыли матерные слова, разучились повышать тон и стояли на своем посту, боясь отлучиться даже в туалет. Собаки, озадаченно склонив головы набок, перестали лаять попусту.
Ильинична, вся на нервах, четыре раза за день посылала меня мыть пол в столовой. Перед ужином я снова взяла в руки швабру и стала драить и без того надраенные половицы. Круглов, тоже взвинченный до предела, похвалил наше усердие. Как главный организатор сегодняшнего спектакля, он отвечал за то, чтобы в лагпункте все работало безукоризненно.
Закончив с очередной уборкой, я пошла обратно на кухню и внезапно наткнулась там на Соломатину. Бывшую бригадиршу неделю назад перевели в конюшню первого лагпункта. Она остановилась у крючков с одеждой в нерешительности; повара не обращали на нее внимания, занятые приготовлениями к ужину. Переминаясь с ноги на ногу, Соломатина украдкой глазела на румяные, жирные, обильно посыпанные сахарной пудрой пончики, которые Ильинична сварила в подсолнечном масле специально для начальства и делегации.
– Ты чего здесь делаешь, Таня? – промолвила я в замешательстве.
– Ходуля, я к тебе, – опомнилась Соломатина, облизнув губы. Она вынула из-за пазухи шерстяной серый ком. – Девочки шарф передали. Не твой случаем?
Это действительно был мой шарф – опознала родимый по дырке, которую тщательно маскировала под шубой.
– Где они его нашли? – воскликнула я, забрав шарф у бригадирши. – Барак же вверх дном перекопала…
Таня шмыгнула носом.
– Говорят, под вагонкой какой-то валялся.
Я поблагодарила ее, радуясь находке. Соломатина, посоветовав впредь не терять теплые вещи, если, конечно, я не хочу заболеть, заботливо заправила выбившуюся прядь мне за ухо. Мне стало не по себе от прикосновения ее грязных заскорузлых пальцев. Беззлобно насмехаясь над моей рассеянностью, Таня вышла, а я еще несколько минут вертела шарф в руках и гадала, чем заслужила обрушившееся перемирие.
Ближе к вечеру, после поездки на ближайший стройучасток, инспекторы возвратились на кухню. Будучи уверенными, что отстрелялись, мы прямо-таки опешили, когда они вновь достали свои блокноты. Оказалось, делегация желала описать весь рацион лагерников за день, вплоть до крупинок сахара; она проконтролировала процесс приготовления завтрака, поприсутствовала при раздаче обеда на стройке, а сейчас ей нужно было проследить, чем мы покормим заключенных на ужин. Мы снова уставились кто на разделочные доски, кто в котлы, кто в умывальник. Благо, инспекторы более не мучили нас допросами – Юровский и Евдокимов сами разглагольствовали без умолку, заполняя тишину. Смородин же не издавал ни звука. Беспокойные брови женщины с зализанными волосами не давали ему, как и Ильиничне, покоя.