Зачем он позвал меня сюда, понять я не могла. Инспекторы разобрались, чем питаются лагерники, а все, что касалось хранения продуктов, в зону ответственности кухни не входило. Судомойка была среди важных дядь не ко двору. Шахло перед выходом сунула мне какие-то бумаги, но я сомневалась, что они могут понадобиться, я сомневалась, что со мной вообще заговорят. Буранов беседовал с Юровским, со Смородиным, с Евдокимовым, с Бернштейном, начальником отдела снабжения, я же держалась поодаль, невидимая и неслышимая.
Склад, как и ШИЗО, располагался на отшибе зоны. К нему вела длинная узенькая тропинка, по краям которой возвышались полуметровые сугробы. Сухой снег хрустел под валенками мужчин и женщин. Дунул слабый, нежный, обволакивающий ветер. По мне проскочил колючий озноб. Я скоропостижно немела, невзирая на теплую одежду. Неужели температура так резко упала? Днем термометр показывал минус 20 градусов. А сейчас сколько, минус 30? Или минус 40? Быть не может…
Меня тряхнуло. Дыхание перехватило. Под тяжелой оленьей шубой, которая, как и ручался Юровский, исправно грела даже в самые экстремальные морозы, поползли мурашки. Что-то все-таки было не так с моими ногами. Холод подступал снизу, расставляя липкие сети по всему телу. Пальцы одеревенели. Ступни, казалось, покрылись коркой льда.
Еще один разряд озноба. Меня непроизвольно резко передернуло. Нельзя ли вернуться на кухню и проверить, не порвались ли мои валенки? Я поискала глазами полковника. Но он общался с зампрокурора, я не могла влезть в их разговор. Евдокимов был занят с другими инспекторами.
Ноги стали путаться, я теряла с ними связь. Случайно сойдя с тропинки, я споткнулась о какой-то твердый предмет в сугробе и едва не взвизгнула, когда еще живые пальчики вспыхнули от удара. Я выбралась на дорожку и потопала, скидывая с мысов обуви снежные горстки. Что-то подозрительно. Я рассмотрела свои валенки. Это плод моего воображения? Игра теней? Или овечья шерсть у подошвы в самом деле выглядела темнее, нежели на щиколотке и голени?
Паника ударила мне в солнечное сплетение. Я сбавила шаг. В это невозможно было поверить, невозможно было даже представить подобное, но мои валенки кто-то вымочил водой.
– Сука, – шепотом прошипела я, помянув доброжелательное лицо Соломатиной.
Злоба всплеснулась во мне раскаленной лавой. Как же она вычислила валенки, которые нужно промочить? Так это, стало быть, любимая ягушка меня подвела! Дала наводку! Такая во всем лагпункте имелась только у Ходули… Тане достаточно было найти ее на крючке и схватить обувь, что стояла внизу.
Тем временем делегация добралась до склада. Скривив страдальческие гримасы и приговаривая: «У вас тут определенно не курорт», инспекторы заходили на проходную. Они делали это медленно, и я, подначиваемая яростью, мечтала прикрикнуть, толкнуть их внутрь, лишь бы поскорее попасть в теплое помещение самой. Меня колотило от холода, как при лихорадке.
В точности по согласованному сценарию заведующий складом Данила Степанов ринулся навстречу прокурорам. Он натянул заискивающую улыбку и стал распинаться с такой горячностью, с какой обычно вымаливал у Круглова прощения за мелкие нарушения порядка. Впрочем, уловив в голосах посетителей нотки непритворной усталости, Степанов смолк и просто проводил комиссию в овощехранилище. Тут поддерживалась температура около плюс трех градусов, но мне и этого было достаточно. Я прислонилась к стене и в буквальном смысле этого слова отмокала.
– Здесь у нас лежат картошка и морковь, граждане начальники, – доложил Степанов, указав на огромные ящики.
Изумленная до глубины души, я глядела на груды свежей – не проросшей, не засохшей, не гнилой! – картошки. Запечатлеть бы картину на память, да нечем…
Пальцы ног жгло, кололо, но они потихоньку отогревались, и я была этому несказанно рада. Я сжимала, затем разжимала их, приводя в чувство, и судорожно придумывала какие-нибудь поводы, чтобы слинять на кухню, однако на ум не пришло ни одного.
– Это весь картофель? – придирчиво спросила дама в причудливых валенках, расшитых бисером.
– Так точно, гражданин инспектор, – со значительным видом подтвердил Данила.
– Да уж, – Буранов причмокнул губами, осмотревшись. – Гм. Будьте добры, откройте те дальние ящики.
Степанов услужливо подскочил к другим закрытым ящикам.
– Нет-нет, не эти, – сказал прокурор и указал пальцем в самую глубь: – Вон, в углу. Они покрыты мешковиной.
Заведующий бросил настороженный взор на Смородина. Смородин же безмолвствовал, равнодушный к чужим проблемам. Если он и всполошился, то умело скрыл свои эмоции. Смекнув, что придется плыть в протекающей лодке в одиночку, Степанов сглотнул и побрел туда, куда указал Буранов. А потом вздернул вверх крышку дальнего ящика.
Перед нами обнажилась гора лежалого картофеля. Инспекторы охнули. Женщина с зализанными волосами насупила брови, а та, что в нарядных валенках, поджала ярко-красные напомаженные губы.
– Эти овощи в пищу непригодны, – заявила она. – Вы что, подаете их на стол?