– У какого? – В голосе собеседницы зазвучали воинственные нотки. – Знаешь его?
– От Стаса первый раз услышала, – не покривив душой, ответила художница. – Стас боялся ехать к вам и поехал к нему.
– Куда? – последовал резонный вопрос.
– Адреса он не дал, – опять же честно ответила Александра. Она в самом деле понятия не имела, на каком кладбище Валера работал сторожем. – Стас боялся, что вы его через меня найдете, и поэтому ничего мне не рассказал.
В трубке раздалось глухое неразборчивое ворчание. По всей видимости, Марья Семеновна поверила услышанному.
– Стас сменил телефон, – добавила Александра. – Позавчера явился ко мне, перекусил и уехал. Я вот о чем хотела вас спросить… Вы давно контактировали с Юлией Петровной?
– Неделю назад, – бросила Марья Семеновна. – Звонила ей, да она как-то странно говорила, будто я некстати влезла и мешаю. Больше я ей не звонила.
– Я вот почему спросила, – нерешительно продолжала художница. – Ее, похоже, несколько дней как дома нет.
– С чего ты взяла? – осведомилась Марья Семеновна.
– Я ее не слышу за стеной, и часы не бьют, она их перестала заводить. И… Стас отдал мне ключи от ее квартиры. Я туда зашла пару раз, ближе к вечеру. Юлии Петровны не было. А она ведь всегда дома.
– Вот подонок. – Няньку скульптора явно впечатлило только сообщение о ключах. – Не хватило смелости самому отдать! Понятно, боится в глаза ей смотреть!
– Стас очень переживает, – несмело заметила Александра. – Не знает куда деться. Как бы не запил всерьез.
– А он что, трезвый к тебе завалился? – молниеносно отреагировала Марья Семеновна.
– С похмелья, – призналась Александра. – А потом выпил.
– У тебя пил?
– У меня. Не могла же я его на лестницу выгнать. Было бы то же самое, только хуже. Вы сами знаете.
Последовала пауза, которую нарушил долгий вздох в трубке.
– Если появится, скажи, чтобы не дурил и возвращался ко мне в Пушкино, – решительно произнесла Марья Семеновна. – Я заказ нашла. Скажи, пусть не боится. Мне эта Юлия ничем не дорога. Она от нас свое получила.
Закончив беседу на этой циничной ноте, нянька скульптора, как всегда, не прощаясь, дала отбой. Александра какое-то время посидела на краю постели, пытаясь привести в порядок спутанные мысли. Ясно было одно: Марья Семеновна простила своего опального подопечного и порвала дружеские отношения с Юлией Петровной. Зная капризный, переменчивый нрав «железной старухи», как называли ту в округе, Александра ничему не удивлялась. Марья Семеновна при внешней жесткости отличалась необыкновенной чувствительностью, и ее легко можно было обидеть неудачно выбранным словом, пренебрежительной интонацией, даже молчанием. Хуже всего она переносила невнимание, чем, видимо, и прогневала ее Юлия Петровна во время последнего телефонного разговора.
Давно рассвело, но утро оказалось темным. Подойдя к окну и отодвинув плотную штору малинового шелка, Александра увидела серое облачное небо, низко нависшее над переулком. Рыхлые неподвижные облака обещали снег. Художница взглянула на будильник. Стрелки показывали четверть девятого. Марья Семеновна, обычно встававшая часов в пять утра, проявила, можно сказать, деликатность, дав Александре немного поспать.
Художница чувствовала себя разбитой. Вчера она долго не могла уснуть, несмотря на усталость. Впечатления дня тревожили воображение, рождали беспокойные мысли, которые заставляли ее садиться в постели и долго смотреть в темноту комнаты, чуть разбавленную светом фонарей за шторами. В конце концов она так измучила себя бесплодными догадками, что уснула. Александра помнила, что, засыпая, решила ни в коем случае не принимать предложения Мусахова.
Сейчас, в холодном сером свете нового дня, это решение казалось ей неудачным и скоропалительным. Впервые за много лет перед художницей возникла перспектива стабильного существования. Настоящих торговых оборотов Мусахова не знал, разумеется, никто. Сам торговец не раз говорил, что картины, выставленные на продажу в его магазине, гроша ломаного не стоят. Он, как большинство представителей антикварного рынка, вел одну торговлю для вида, для случайных покупателей и налоговой инспекции, другую – всерьез, только для посвященных, только для своих. «Даже если я буду допущена к малой части продаж, – раздумывала Александра, принимаясь варить кофе, – это все равно отличное предложение. А уж если меня посвятят во все тайны…»
Она замерла, глядя на медленно вздувающуюся коричневую пену. Взяла чайную ложку, размешала кофе, выключила огонь. Подошла к окну. В воздухе начали порхать редкие снежинки. Разбухшее серое небо опустилось еще ниже и, казалось, легло на крыши окрестных особняков. Александре бросился в глаза букет Стаса, изрядно поникший за ночь. Цветы так и лежали возле мусорных контейнеров.
Художница взяла телефон. Вчера Стас в разговоре упомянул о том, что берет заказ. Это давало надежду на то, что сейчас он уже на ногах и относительно трезв.
В самом деле, скульптор ответил почти сразу. Он говорил приглушенно, словно прикрывал телефон ладонью:
– Да, Саша, да? Что случилось?
