– В Милютинском переулке, – автоматически припомнила Александра.
– Давай вот там. Надо поговорить в спокойной обстановке.
Они договорились созвониться, как только Александра закончит свои дела. Попрощавшись с Игорем, художница отметила про себя, что тот назначил встречу в таком месте, где риск встретить кого-то из сослуживцев был минимален – аукционный дом арендовал площадку в гостинице за несколько станций метро от Лубянки. Впрочем, Александра давно привыкла к тому, что большинство ее знакомых предпочитали конспирацию, даже если дело того не требовало.
Она наскоро приготовила кофе и принялась собираться. Подойдя к окну взглянуть на погоду, Александра обнаружила, что двор, утонувший в оттепельных лужах, снова светел и бел. Повалил снег, и роскошный букет Стаса, лежавший возле мусорного контейнера, был уже почти неразличим. Эти замерзшие дорогие цветы, купленные в качестве извинения, теперь наглядно выражали именно то, что должны были выражать: крушение надежд, напрасные ожидания, смерть всех чувств.
Александра в несколько глотков выпила остывший кофе и застегнула молнию на куртке.
Художница переступила порог квартиры Кожемякина, когда до полудня оставалось несколько минут. Но оценщик, как шепотом сообщил ей коллекционер, явился еще раньше. Сбросив куртку и пригладив растрепавшиеся волосы, промокшие от снега, Александра вошла в комнату, где хранились сокровища Кожемякина.
Оценщик был ей знаком. Александра сразу узнала этого высокого рыхлого блондина с жидкой челкой, зачесанной поперек лысеющего лба. Она вспомнила и салон, где тот служил, а вот имени припомнить не удалось. Блондин тоже узнал ее, часто заморгал белыми ресницами и протянул руку для приветствия:
– Здравствуйте, вот неожиданность!
– Москва – город очень тесный, – поддержала она светскую беседу, пожимая его ладонь, горячую и влажноватую.
– Москва – это вообще не город, а природное явление, – авторитетно добавил Кожемякин. – Поверьте старому хрычу-москвичу во всех поколениях, от Юрия Долгорукого. Это город-организм. Только кажется, что люди все время ее переделывают. Это Москва переделывает людей.
За такие неожиданные высказывания, как и за экспертные суждения, Александра прощала старому коллекционеру все его отталкивающие черты – гнусные методы составления коллекции, тяготение к краденым вещам, прямое жульничество при сделках. Она часто повторяла про себя, что не существует абсолютно плохих людей, как не существует абсолютно черного цвета.
Кожемякин, очнувшись, с шелестом растер ладони:
– Что же, приступим? Я нарочно просил дождаться вас, Сашенька, не распаковывать пока. Хочу увидеть этюды одновременно с вами. Два непредвзятых мнения… Открывайте!
Оценщик, к которому он обратился, послушно распаковал первый из лежавших на столе больших коричневых свертков. Когда он снял крафтовую бумагу и шелковистую мягкую обертку, Александра перевела дух. После того как вчера Кожемякин пригласил ее оценить два этюда темного происхождения, ей несколько раз приходили на ум загадочно исчезнувшие этюды из квартиры Юлии Петровны. Только теперь Александра поняла, что боялась увидеть именно их. «Хотя Москва – город тесный, но все же не настолько», – думала художница, рассматривая лежавшее на столе полотно. Через несколько мгновений рядом с ним легло другое, также не имевшее ничего общего с пропавшими картинами.
Не сирень, а цветущие яблони. Оба этюда изображали одно и то же дерево, в разном ракурсе. Первый этюд был выстроен более чем классически. Первый план – угол веранды с перилами. Второй план – собственно цветущая яблоня. Третий, размытый план – несколько кустов в глубине сада. Второй этюд был выполнен в манере, напоминающей японскую – бело-розовые цветущие ветви были нарисованы снизу, как будто художник лежал под деревом на спине. Фоном служило ослепительное небо.
Кожемякин задержал взгляд на второй картине, и Александра поняла, что именно ее он видел некогда в Красноярском художественном музее, а после узнал на фотографии. Затем коллекционер, не спрашивая разрешения, молниеносно подхватил полотно, приблизил его к лицу, словно собирался обнюхать или облизать, развернул, осматривая задник…
– Ну да, это Копытцева, – раздался его скрипучий голос. Интонация была скучающей. Кожемякин взял другую картину и также подверг ее молниеносному осмотру. Александра знала, что он обладает талантом определять по запаху возраст холста и красочного слоя. – Что и требовалось доказать, Василий Геннадьевич.
Блондин, внезапно обретший и имя, и отчество, с явным самодовольством кивнул:
– Я сразу так и подумал, Николай Сергеевич! И, зная, что вы интересуетесь советским пейзажем, рискнул послать вам снимочки…
– А больше никому не посылали? Мы договаривались, что первый – я! – Кожемякин стрельнул в него поверх полотна недоверчивым взглядом. Было ясно, что коллекционер ни одной клятве не поверит.
Оценщик прижал к груди растопыренную руку, словно собираясь вырвать сердце и предъявить его в качестве доказательства своей честности:
