– Еще довоенная, самая настоящая атрибуция, – доверительно сообщил Мусахов, наклоняясь к ней и обдавая ее коньячными парами. – А все довоенные атрибуции сейчас пересматриваются. Тогда не существовало тех методов диагностики, что сейчас. Кроме того, нигде среди документов, имеющих отношение к творчеству Коровина, такой этюд не фигурирует. Ни в письмах, ни в дневниках, ни в мемуарах современников. Что косвенно подтверждает, что его и не было.
– Так что же это сейчас у вас в сейфе?!
– Коровин, конечно. – Мусахов пожал плечами, словно находя вопрос излишним. – Зачем мне современники?
И так как она молчала, примирительным тоном добавил:
– Деточка, мир коллекционеров – мир иллюзий, ты прекрасно это знаешь.
– Да, – как во сне ответила художница.
– Ну вот! – обрадовался Мусахов, присаживаясь рядом на диван. – Еще в тот миг, когда Адам и Ева отведали яблочка с древа познания, было предопределено, что их потомки начнут собирать русский импрессионизм. Человеку свойственно тащить в рот все, что он видит. Человек по натуре – собиратель чего ни попадя.
– Коровин настоящий, атрибуция настоящая, – проговорила Александра. – И все куплено законно, так?
– Имеется документ, само собой, – подтвердил Мусахов. – Саша, что тебя смущает? Что мой Коровин настоящий? А что на аукционах количество подделок Коровина стремится к восьмидесяти процентам, не смущает? Ты давно привыкла к подделкам, а вот подлинник тебя расстроил. Между тем никто никого не обманул и не ограбил. Там, в запасниках, пылятся еще тысячи никому не нужных шедевров с устаревшей атрибуцией. Если все их разом выбросить на рынок, рынок задохнется. Не веришь мне – поверь Альберту.
Александра откинулась на спинку дивана, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.
– Жаль, что ты не пьешь, – сочувственно произнес торговец картинами. – Нельзя на жизнь смотреть так принципиально, как ты. А уж на искусство и подавно. Это же сплошные разочарования. Кстати, о разочарованиях! Ты ведь передала вчера пакет? Клиент остался доволен?
Мусахов тонко улыбнулся. Александра резко повернулась к нему:
– Иван Константинович, что же вы меня не предупредили, к кому посылаете?
– А ты бы не поехала, – невозмутимо ответил тот, продолжая улыбаться. – Я же тебя столько лет знаю! А мне хотелось, чтобы вы увиделись и объяснились по-людски. Он того стоит.
Художница отвернулась. Мусахов примирительно тронул ее за руку:
– Послушай меня… Я успел его немного узнать. Максим получше своего папеньки, он только лицом похож. Когда вошел ко мне, сюда, я с порога понял, кто пожаловал. Будто Юру увидел. Мы переговорили, без нервов, мирно. Он человек разумный. И не выдавал отца, а я не выдавал компаньона. Мы это выяснили. Был кто-то третий. Может, любовница, жена… Все уже мертвы!
– Вокруг этого разумного человека очень высокая смертность, – ответила Александра, по-прежнему глядя прямо перед собой и ничего не видя. – И вы правы, я бы, скорее всего, не поехала к нему. Но лучше бы вы меня предупредили. У меня появляется чувство, что вы управляете моей судьбой.
Мусахов шумно вздохнул:
– Очень уж ты любишь свободу, деточка. Свобода не всегда благо. Ну, прости, я только добра желал. Ты картину видела?
– Еще нет, – машинально ответила Александра и тут же осеклась. Но собеседник словно не заметил этого «еще», которое намекало на предстоящую встречу. – Вашего пакета при мне не открывали. Максим… Богуславский сказал только, что там картина и что на нее имеется экспертиза Третьяковской галереи…
Последние слова она произнесла медленно. Помолчав несколько секунд, художница повернулась к Мусахову:
– Это… Тоже с подачи Альберта Ильича? Еще один настоящий Коровин?
– Не-ет, – протянул Мусахов. – Наталья Гончарова, настоящая. И экспертиза настоящая.
– Послевоенная?
– А вот и нет, Сашенька!
Он придвинулся ближе, и пары коньяка сделались почти осязаемыми. Александра старалась дышать неглубоко. Впервые за четверть века ее тяготило присутствие этого человека, и физически, и нравственно.
– Атрибуция была произведена совсем недавно. Ты не слыхала, наверное, о скандале, который имел место год назад в Третьяковке? Там стараются сор из избы не выносить.
Художница отрицательно покачала головой.
– Зимой прошлого года в запасниках во время очередной инвентаризации нашли более трехсот работ Гончаровой, совершенно неизвестных, ни в одной книге учета не записанных, без номеров. Откуда они возникли и когда – неизвестно. Две огромные папки с рисунками и десятка два живописных полотен. Чей-то частный дар, почему-то не учтенный. Все – подлинники.
– Невероятно, – пробормотала Александра. – Триста работ, о которых никто не знал? Мимо которых проходили, не замечая? Как такое возможно?!
Мусахов спрятал блестящие глаза под припухшими веками, затем широко открыл их, глядя прямо на собеседницу:
– Это очень возможно, так как их не было ни в инвентарной книге, ни в книге поступлений. Они были как бы невидимы. Их не нашли во время проверок, потому что не искали, ведь проверяют по книгам и номерам.
– Как же их нашли?
