Будто это нечто, что я должна вызвать колдовством. Спасибо, я сыта по горло. Мне с моим везением достанется мишка из пиццерии в «Пророчестве» или тот кокаиновый медведь, и тогда мы все будем мертвее мертвых.
Лета плачет и брызжет слюной еще минут двадцать. Она не может себя контролировать, измучена непроизвольными рыданиями. Такое случается, когда весь твой мир переворачивается вверх ногами. Голову даю на отсечение, грешную часть ее пожеланий Джефф Фэйи, вместо того чтобы сесть на посадочную площадку для вертолетов, забросил назад в небеса, где она может парить и парить. И пока она остается там, Баннер остается живым, ведь остается?
На ее месте я бы никогда не спускалась на землю.
Наконец она спрашивает:
– Кто это сделал? Кто его убил?
Я склоняю голову набок, смотрю на пятно на траве, которое было моим отцом.
Лета изучает его.
– Если бы знать, я бы его еще не так изуродовала, – говорит она.
– Ничего себе, – говорит в этом месте Джефф Фэйи. Он держался футах в пятнадцати от нас, давал нам пространство для того, что между нами происходило.
Мы оба посмотрели на то, что вызвало у него такую реакцию: окно в одном из домов?
– Там кто-то есть, – говорит он.
Лета выпрямляется, ее глаза горят, потому что, может быть, ей будет с чем сразиться.
– Они вроде зажгли фонарик телефона?.. – добавляет Джефф Фэйи, будто мы сомневаемся в его словах.
– Телефонный фонарик, – говорит Лета.
– Телефонный фонарик, – эхом повторяю я.
Кто-то там, на втором этаже, пользуется светом своего телефонного фонарика… они не какие-то монстры вроде моего отца. Может, это Билли или Стью – обычные убийцы слэшер-мести, – но на самом деле это не имело бы смысла, стало бы деэскалацией после того, как здесь бродил мертвец с оружием убийства более чем вековой давности.
– Где она? – спрашиваю я, оглядываясь.
– Что? – спрашивает Лета.
– Это? – спрашивает Джефф Фэйи, держа золотой наконечник кирки. Он явно остановился перед киркой некоторое время назад, как останавливается человек, увидевший десятидолларовую купюру, которую ветер принес на парковку, ты нагибаешься, чтобы ее поднять, не сразу, только спустя некоторое время, оглядываешься, не несется ли кто-нибудь за ней?
От рабочей части кирки осталась всего половина, может быть, даже треть, а то и четверть – ротор вертолета вращался со скоростью ярости и, вероятно, забросил обломок этой тяжелой штуковины назад в лес, – но и та часть, что осталась, испускает это тусклое нечестивое мерцание.
Как и тупой конец, погружавшийся в кровь.
– Этим? – спрашивает Лета, и я киваю.
Она шагает к Джеффу Фэйи, выхватывает кирку из его рук, а он делает шаг назад, ему ни осколка этой штуки не надо.
Лета со всех ног бежит к озеру, хочет забросить кирку в воду так далеко, сколько хватит сил, потому что эта штука убила ее жизнь, забрала ее мужа, но…
На берегу я хватаю ее за руку.
Лета разворачивается, нанося удар локтем, направленным не конкретно на меня, а на то, что воспрепятствовало ей в задуманном. Ее локоть попадает мне в челюсть, и я вижу не столько звезды, сколько мигающие обрывки черноты, а потом ощущаю тепло на шее, стекающее мне на ключицу, обволакивающее меня под тем, что осталось от этой тонкой блузки. Если вскрытая, едва сформировавшаяся короста имеет запах, то, вероятно, именно такой запах и исходит от меня.
Этот удар так потряс меня, что я даже слова не могу произнести, могу только всасывать в себя воздух. Удары я получала и прежде, но никогда такого, никогда от человека, которого я люблю и ради которого готова на все.
Но это не кончено.
Лета больше не Лета. От нее остались только боль, горе и злость. Она… как собака, которую сбила машина на хайвее, ее нужно поднять, отнести к ветеринару, но она все еще скалится, рычит и пытается укусить любую протянутую к ней руку.
Я понимаю чувства Леты. У меня возникает желание просверлить побольше дыр в мире, чтобы ускорить его падение.
И, кроме меня, здесь никого нет.
Для многого я не гожусь, я, вероятно, не знаю историю Айдахо так хорошо, как вы, мистер Холмс, но одному научилась за двадцать четыре года этой бешеной скачки: я – девушка, которая может немало выдержать.
– Ладно, ладно, – с трудом произношу я, обращаясь к Лете помимо всего, что происходит в моей голове, отчего вместо слов получается невнятица, а когда она делает вдох, совладав с собой, я делаю шаг вперед, сильно толкаю ее здоровой рукой и кричу за ее спиной, что это моя вина, что вина за все лежит на мне, что без моего приезда Мрачный Мельник никогда не появился бы в городе, что Стейси Грейвс никогда не возникает в фильме, если я не хочу этого и не молюсь за нее, что Синнамон Бейкер никогда не пришлось бы с таким трудом продираться через выпускной класс, если бы она не думала, что я несу ответственность за то, что случилось с ее родителями, что… что голова Баннера не оказалась бы на пути этой кирки, если бы я не потащила его назад.
Поставив на этом точку, я подхожу к ней, с силой толкаю ее в грудь, мои глаза горят, по лицу ползут сопли, слезы и кровь.
