– Да, – отвечает она, но остается на месте.
– Я больше не хочу прятаться под кухонной раковиной, – говорю я, пытаясь внести в атмосферу некую легкомысленность.
– Я просто хочу домой, – отвечает Лета, глядя на другой берег озера, возможно, на свет в конце пристани. Но, может быть, она смотрит и на свет на собственной веранде. Она может найти именно свой свет, я в этом не сомневаюсь. Я тоже пытаюсь, вы, наверное, думаете, что мне это легче легкого, я ведь всю свою жизнь здесь прожила, но я теряюсь, видя перед собой все это мерцание, а еще меня охватывает тревожное чувство, будто я смотрю отсюда на город с другой стороны.
Я могу вроде как увидеть себя семнадцатилетнюю, бегущую по пристани в военных ботинках, я хочу сказать, что за ее спиной светят два прожектора, рядом с этой машиной стоит некий строитель, его правая рука тянется к этой убегающей девушке, его рот открыт, он хочет назвать ее по имени, но он еще не знает его.
Но я могу видеть и еще дальше назад, вот все мы, дети, выстроены на пристани, чтобы Харди устроил нам душ с помощью большого винта на его аэроглиссере. Мы все визжим от восторга. И я вижу Джослин Кейтс на мелководье, она поднимает руки, встречая первого пингвина, собирающегося спрыгнуть со льдины, обещая нам, что все будет в порядке, что она никого из нас не уронит, что никакого Иезекииля на самом деле там нет, что это все сплошные выдумки. И отсюда, мистер Холмс, я вижу, как ваш ультралегкий чадит, летя к дому тем днем, вижу, как вы теряете высоту, я знаю, что, упав наконец в воду, вы крепко сжимали губами сигарету «Мальборо». В такой ситуации ничего другого и не остается. И я вижу еще дальше назад. Вижу, как Кросс Булл Джо сдает назад свой пикап к пристани, чтобы вытащить за подбородок маленькую мертвую девочку, и тут же стоит двенадцатилетняя Кристина Джиллетт, она стоит перед капотом этого пикапа в юбке из клетчатой бумажной ткани, наполовину спрятавшись за отцом, но все равно смотрит, впитывает увиденное, чтобы десятилетия спустя рассказать мне обо всем этом.
Дженни, Дженнифер, ДжД, Джейд.
Да, я здесь живу.
Это место во мне, а я в нем. Здесь мое прошлое и мое будущее. Сколько уж мне отведено.
Тридцать минут назад, когда я собиралась пролететь над Кровавым Лагерем с моим отцом, все это могло повернуться таким образом, что я не увидела бы ноября.
А теперь и здесь, я думаю, что даже еще не покончила с Хеллоуином.
В доме, из которого, если мне понадобится, я могу услышать крик пилота вертолета, этого изумительного пожилого красавца в этот самый момент, может быть, против своей воли этот Хеллоуин облачает в красную рубаху. Его голова с широко открытыми прекрасными глазами, возможно, в любую минуту выкатится из двери к нашим ногам.
И… и ночь почти на исходе, да? Я не помню, сэр, описывала ли я это в моих сочинениях для вас, но размышления о слэшерах имеют легкую сторону, и состоит она в том, что момент Откровения наступает тогда, когда маска падает с лица преступника, и его имя становится известно, и все такие «конечно же, да, весьма разумно».
Но это только половина всего.
Маска точно так же спадает и с лица последней девушки, разве нет? Обнажает ее истинное «я» – то, которого она не знала сама, которое скрывалось внутри нее. Смотрит ли она на себя со стороны, когда скребет себя ногтями, дерется, кричит и удивляется, не веря тому, что все это дело ее рук? Когда она снова выходит на свет, с ее ногтей капает кровь, кровь размазана по ее лицу, а то, что осталось от ее одежды, изорвано в клочья, видит ли она связь между той девушкой, какой она стала сейчас, и той, что была прежде? И хочет ли она вернуться назад?
Лета говорила мне, что все ужасы, включая и слэшеры, весьма консервативны в том, что в них всегда происходит борьба за возвращение в прошлое, к статус-кво, когда все было хорошо или по меньшей мере когда вокруг не было столько мертвецов.
Но
Про себя знаю, что я променяла бы.
И Лета тоже. Ни на миг не задумалась бы.
Но возвращение в прошлое, конечно, невозможно. Разве что в твоей голове, в твоем сердце. В твоих желаниях. И я пытаюсь придумать что-нибудь такое, что позволило бы вернуть Баннера, да, Шарона. Ты такая премудрая, такая проницательная, мне повезло, что твой голос всегда в последние дни звучит в моей голове, хотя ты сейчас хрипишь от гриппа, или простуды, или бог знает отчего.
Но если же я так или иначе возвращалась в прошлое, ко всем мертвецам, то… то я по-прежнему живу с моим отцом, с моим собственным Бугименом в моем персональном кошмаре. Я продолжаю играть в правом кармане этим ножом-говнорезом, то открываю, то закрываю его, зная, что где-то в бедре у меня есть артерия, которую можно перерезать, если действовать правильно или неправильно.
Прежде я говорила себе, что в этом есть кайф, быть на грани полной потери крови, когда никто вокруг тебя об этом даже подозревает.
