Проклятие Озерной Ведьмы полностью

Лете приходится сделать шаг назад, чтобы не упасть от моего толчка, но, обдумав мои слова, она сжимает губы, вперяется в меня взглядом.

– Нет, – говорит она.

– Да, – говорю я ей.

Мгновение спустя она наступает на меня всем, что в ней есть, никаких своих порывов на сей раз не сдерживает, а я, вместо того чтобы закрыть лицо, поднимаю подбородок, чтобы принять от нее все – отдаю ей мое горло, мою грудь, все, что у меня есть.

Лета бросается на меня, и мы обе падаем назад, приземляемся на мою спину, и Лета с криком колотит меня обоими кулаками, а я говорю себе, что стану для нее боксерской грушей, но она Лета чертова Мондрагон, когда она наносит удары, она наносит их по-настоящему – моя правая рука, раненая рука, пытается отражать их. Она отбрасывает мою руку в бок, словно это перышко, и ее ладонь опускается на меня. Я поворачиваю голову, чтобы избежать попадания моего носа в мозг, но это означает, что удар приходится на мое рассеченное ухо, и в моей голове раздается удар грома, который оставляет маленькие пропасти в тех местах, где были воспоминания.

Я поворачиваюсь на бок: мой вес – все, чем я могу оказывать воздействие на Лету, но она обращает один поворот в кручение, которое закончится для нас на мелководье.

Я вонзаю ногти в берег, задерживаю нас там, хотя это и открывает мое тело сбоку для ее колена.

Она плачет, и бьет меня, и не может остановиться, и я не могу ее остановить, если ей так нравится, и… и в жопу все это.

– Это я во всем виновата! – кричу я ей в лицо, наверняка прямо в ее открытый рот, а она в ответ ударяет лбом по верхнему ряду моих зубов, и боль пронзает все мое тело.

Клочья черноты начинают соединяться, образуя широкий простор бархатной тьмы, в которую я могу свалиться.

Лета всем своим телом затаскивает меня назад, руки, ноги – всё.

Она плачет еще сильнее, чем прежде.

Моя правая рука лежит на поверхности озера Индиан, но не глубже. Я легонько ударяю по воде раз, потом медленно, осторожно, мучительно переношу руку на спину Леты, прижимаю ее ко мне и тоже плачу, снова и снова прошу у нее прощения, а восемь лет назад, когда эта идеальная, удивительная принцесса-воин вышла из кабинки туалета рядом с физкультурным залом для мальчишек, а я смотрела на нее, хлопая глазами в зеркале, в которое обычно смотрелось наше сборище дурнушек, я и представить себе не могла, что она будет так много значить для меня.

У меня есть лучшая подруга.

Мы знали друг друга в наши лучшие годы, когда поднимались из воды, чтобы сразиться со Стейси Грейвс, мы подталкивали друг друга по льду, чтобы вернуться отсюда домой, я стояла в стороне, когда она ради меня прикончила моего отца, потому что я была недостаточно сильна для такого дела, и она спасла меня от него с помощью вертолета. Я держала на руках ее маленькую дочурку, крутилась с ней, и я смотрела на ее мужа через размытую подводку для глаз из темноты кладовки музыкальной группы, я видела, как он идет к женитьбе, отцовству, шерифскому значку, а потом к кирке, и я пила с ней чашку за чашкой кофе на ее или моей веранде. Или под большим медведем в «Дотсе», и я делилась сама с собой тайной, согласно которой все предстоящие нам долгие годы будут такими. А еще я сказала себе в одно тяжелое воскресенье, что, когда Лета наконец своими большим и средним пальцами вытащит сигарету из моей пачки, я отойду куда подальше, но не позволю ей начать.

Даже на похоронах Баннера, когда она все еще будет хотеть наказать себя, впустить внутрь некоторую часть этой изысканной порчи, я отрицательно покачаю головой – нет, чтобы она осталась чистой.

Я знаю, что, как бы долго я ни прожила, ни одно объятие не будет для меня таким, как это.

Я так рада, что Основатели пришли в городок и застолбили Терра-Нову. Вот, я это сказала. Если бы они не пришли, я бы никогда не познакомилась с этим удивительным человеком. У меня никогда не было бы такого друга.

– Я тебя люблю, последняя девушка, – говорю я в ее волосы.

Она кивает мне в шею, говорить пока не может, думаю я.

Минуты две спустя она скатывается с меня и садится.

Я сажусь рядом с ней. Нет такого положения, в котором у меня не болела бы голова.

– Прости, – говорит она.

– Я всегда думала, что ты от рождения должна быть плохой, – бормочу, подпуская ухмылку в мой голос.

Ее всю трясет. От смеха, надеюсь я.

– Я не могу поверить, что он… что его больше нет, – говорит она наконец, хлюпая носом.

– Он был лучше всех.

– Где?

Я не уверена, о чем она спрашивает – то ли где лежит его тело, то ли где его настиг удар киркой, я просто отрицательно качаю головой.

Лета встает, тащит меня за собой, придерживает меня, пока я не становлюсь твердо на ноги и не готова к обследованию местности.

– Слушай, ты выглядишь, как, как…

– Как всегда, – заканчиваю я за нее.

У меня опять течет кровь сбоку по голове, мое кровоточащее предплечье наконец награждает меня красной правой рукой, о которой вечно поет Ник Кейв, и я не совсем уверена, что не лишилась правого уха, а язык подсказывает, что с одним из передних зубов что-то не так.