Проклятие Озерной Ведьмы полностью

Та Джинджер, что жила в палате 308 в 2019 году, сказала мне, что ее сестра Синнамон горит жаждой отмщения мне за то, что я способствовала смерти ее родителей. И еще планирует ложно обвинить меня в смерти всех учеников средней школы, которых она убивает.

Мрачный Мельник все испортил, предоставив ей более героические варианты – дал ей шанс сыграть последнюю девушку на высокой сцене, – что типа привело к совершенно другим результатам, она сломала себе позвоночник, но… с ее-то деньгами вполне можно заказать новый? Не забудьте, что та девушка, которую сбил автобус в «Дрянных девчонках», жива-здорова и участвует в рекламных съемках в бюстгальтере.

Каждый день случаются вещи все глупее и глупее.

А Синнамон Бейкер определенно самая дрянная из всех дрянных девчонок.

Нет, девушка-слэшер, то была не Лана Синглтон. В очередной раз ты обвинила Терру-Нову, не имея реальных улик, – одни подозрения и то, что, вероятно, сводится к предрассудкам. Нет, Лана, может быть, не любит тебя или этот город, но это не значит, что она намерена уничтожить его, верно? Может быть, для нее предложение этого фильма фактически предполагало начало процесса исцеления? Предполагало нечто вроде «без ущерба нет и нарушения»?

Не имеет значения.

Имеет значение вот что: передо мной стоит перепуганная маленькая девочка с лицом, расписанным белым и черным под Призрачное Лицо, и я познакомилась с ней в коридоре яхты восемь лет назад. Она все тот же предводитель команды болельщиков, которая всадила отвертку в ухо ставшей мертвым грузом сестры, а потом вошла в разбитое окно прокатного пункта видеокассет, чтобы сразиться с худшим из серийных убийц во всей кровавой истории Америки.

– Твой голос, – говорю я, взвесив все аргументы.

Синнамон пожимает плечами, словно пойманная, мол, ну и что дальше.

Шарона как-то сказала мне, что у нее больной голос из-за бронхита, осложненного астмой, причиной чему отвратительные сигары ее отца. Но теперь я могу точно сказать, откуда у нее такой голос, а должна была это понять давным-давно: от удара лопатой ей по горлу четыре года назад.

– Твой отец умер не из-за несчастного случая на воде, – с трудом выдавливаю из себя я.

– В любом случае это был несчастный случай на воде, – возражает Синнамон.

– И все время это была ты? – не могу не спросить я.

Синнамон пожимает плечами, явно гордясь собой.

– Оставь это себе, – говорит Синнамон, имея в виду футболку с принтом «Черепашек-ниндзя», которая сейчас на мне, и тогда я вспоминаю слова, которые она как-то сказала мне о Джейсоне Вурхизе: «хоккейная маска и клюшки» – именно клюшки во множественном числе.

Чего у Джейсона никогда не было. Но парень, который дружил с Черепашками, всегда носил с собой несколько штук, верно?

Она все говорила и говорила, пока я обнажала перед ней душу, крепко сжимая цепочку моих качелей, чтобы ни одной слезы не уронить, не превратится в слюнтяя, каким она хотела бы меня увидеть, в глину, как ей нужно, чтобы было из чего вылепить эту концовку.

– Что ты с ней сделала? – спрашиваю я.

– С кем?

– С доктором Уоттс.

Синнамон только надувает губы, чтобы показать, насколько утомительны для нее все эти подробности.

– Это все ты устроила? – говорю я, выкидывая перед собой руки.

– Это больше, чем то, на что могла надеяться любая девушка, – говорит она, опуская свое разукрашенное лицо, но продолжая смотреть на меня. – Но кто пригласил медведей?

У нее готов свой ответ – она кивком головы показывает на мои руки в медвежьей приманке.

– Нет, – говорю я с виноватым видом.

Но да, Синнамон поднимает свой телефон и фотографирует меня.

– Нет! – вскрикиваю я на нее, восемь чертовых лет лава кипела во мне, а теперь прорвалась наружу, и мои чувства сильнее, чем те, что вызывает вид Леты, которая поворачивается ко мне и Синнамон. Лета все еще стоит на коленях с Тифф, пытается выудить у нее ту информацию об Эди, которую удастся выудить.

– Ну – еще один? – говорит мне Синнамон. Она, такая веселая и пуленепробиваемая, пристраивает правой рукой телефон у своего плеча, ловит общий кадр со мной в центре, надеясь поддеть меня.

– Это была не я! – С этим криком я подаюсь поближе к ней, мои руки сжаты в кулаки у бедер, а потом я бросаюсь на нее, даже не отдав себе такого приказа. Она выше меня, моложе, определенно крепче – я бы никогда не смогла перебраться с больничной кровати на кресло-каталку, а уж тем более встать на ноги, – но она не знает, с чем я сражаюсь сейчас: с тюрьмой.

Больше никогда. Никогда!

Меня от Синнамон отделяют, может быть, пять быстрых шагов, когда она поднимает трость, чтобы остановить мое дальнейшее продвижение, но больше… никаких действий не предпринимает? Как это может быть – выставить перед собой трость и отступать?

Очень просто: я вижу, что из трости торчит острый длинный клинок.

В жопу. Я уже не трясусь над собственной жизнью.

Я продолжаю движение вперед, тянусь к ней моей здоровой рукой, чтобы схватить за горло и не отпускать, и мне плевать, что будет выписывать клинок внутри моей грудной клетки, а держит она его твердо, ждет, чтобы я сама нанизалась на него.