Проклятие Озерной Ведьмы полностью

Это дает мне целую секунду свободы действий, но если я стою здесь, тянусь к этой загадочной чаше Грааля, то кто тогда я, которая стоит здесь и наблюдает за всем этим? Неужели прошедшие восемь лет были всего лишь восемью секундами после того, как я тогда вскрыла вены у себя на запястье в городском каноэ? Неужели мое сердце все это время выкачивало остатки моей жизни в воду, пока мозг цеплялся за жизнь, закидывая меня из одного слэшерного цикла в другой. Не попала ли я на «Лестницу Иакова»? Английскую версию «Спуска»? Я – Анна Пакуин в конце режиссерской версии «Тьмы»?

Кажется, я затаила дыхание. Жду, что реальность склонится в одну или другую сторону, как рыба, выброшенная на берег. Она задыхается на воздухе, ее рот беззвучно открывается и закрывается.

Мой рот.

Кто бы это ни был, на ней черная накидка, словно она подобрала и надела на себя драный дождевик-пончо для защиты от этого кровавого дождя.

Вот только я вижу какую-то искру на ее пончо.

Мое лицо холодеет. Все мое тело холодеет.

– Нет, – говорю я, непроизвольно делая шаг назад.

Но да.

Я знаю эту искру. Она с плаща Батюшки Смерти.

Когда кто уж это есть поворачивается, я вижу удлиненную белую в тон накидке маску Призрачного Лица, и от этого мне следовало бы с криком броситься в туннель моей головы, потому что никто, кроме меня, не мог сотворить такое место, в котором я предпочла бы жить, вместо того чтобы жить здесь, потому что все, кого я знаю, умирают.

Но… Что?

Это Призрачное Лицо, вот только у него изо рта торчит язык, как в фильме «Очень страшное кино». Как… нет, нет, пожалуйста.

Это первый набор масок, что принесла Шарона на наши сессии. Я никогда даже не спрашивала, что она сделала с ними, после того как они тоже оказались до смешного неправильными. Я решила, что эти дурацкие ошибки превращаются в прах, как только мы отворачиваемся от них.

Неверно.

– Кто? – тихим голосом спрашиваю я, хотя на самом деле не хочу знать ответа.

Призрачное Лицо смотрит прямо на меня, прямо в мою душу и ждет, когда все это объяснится само собой.

Но оно не объяснится. Не объясняется.

Я качаю головой, нет, и этот Призрачное Лицо делает шаг в мою сторону, словно чтобы помочь мне сообразить. Она даже наклоняет голову, вглядывается в меня – Майкл, очарованный этой ученицей средней школы, которую он пригвоздил к стене здоровенным ножом.

И теперь я вижу, почему кривая ее спины или наклон бедер, когда она поднимала вверх руки, казались мне в достаточной мере говорящими, чтобы опознать ее и под этой накидкой: она не поднимала руку, она держала в ней набалдашник трости?

Она, как в старинном танцевальном номере, кладет на набалдашник вторую руку и теперь опирается на трость перед собой.

– Кто ты? – кричу я, готовая в любое мгновение развернуться и бежать со всех ног.

Призрачное Лицо в ответ пожимает плечами, смотрит на какое-то движение слева от нее – там цокает копытами тощая пегая лошадь, – потом переводит взгляд на меня.

– Послушай, – говорит она, голос у нее хрипловатый и знакомый, но я пока так и не могу понять, кому он принадлежит. А она тем временем левой рукой снимает маску.

Под ней, словно в рекламе шампуня, ярды гладких шелковых волос, светлых, цвета платины. Волосы Шароны. Вместо того чтобы смотреть ей в глаза через маски, которые мы надеваем, я всегда разглядываю ее кудри.

Она встряхивает своими великолепными локонами, словно наслаждаясь наконец возможностью отпустить их на свободу, и, упав ей на спину, улегшись на ее плечи, они обретают привычный для меня вид…

Лицо ее раскрашено на манер Призрачного Лица. А такого я никогда не видела за все мои годы видеомании. Когда Джейсон теряет свою вратарскую маску, под ней обнаруживается его озорное лицо. Когда Лори снимает маску Майкла, то оказывается, что он гораздо привлекательнее своих поступков. Когда Тина снимает маску Фредди, он превращается в аниматронную черепушку.

– Ты спрашивала про этот эпизод из «Когда животные атакуют»? – с ухмылкой спрашивает она, глядя мне в глаза, голос у нее по-прежнему хрипловат.

– Ты… ты не Шарона, – говорю я ей, прокручивая в уме все дальше и дальше все сессии, какие у нас были в парке Основателей. Тогда не было никакой трости, но… она всегда сидела на качелях, когда я приходила, разве не так? И еще: когда я уходила, сутулясь, сессия заканчивалась. Трость, если была какая-то трость, наверное, лежала, присыпанная гравием, разве такого не могло быть?

Но вот волосы. Вся эта неприкосновенная белокурость.

– Джинджер Бейкер? – говорю я и теряю способность дышать.

Но это невозможно. Я чувствовала, как отвертка вонзилась ей в ухо.

Потом время замедляется настолько, что я могу понять, почему эти волосы так красивы, так идеальны: они новые.

У нее было четыре года, чтобы их отрастить.

– Синнамон, – говорю я, испытывая нечто, очень похожее на недоумение.

Она изображает книксен, самый идеальный книксен в истории книксенов и размахивает перед собой маской Призрачного Лица.

Синнамон Бейкер, черт побери.