Проклятие Озерной Ведьмы полностью

И теперь Лета пускается бегом, настоящий чертов терминатор, если бы он существовал, она работает руками, груз халлигана для нее ничто.

Фарма скрывается за дверью, в темноте своей хижины, а я отсчитываю десятые доли секунды, которые остаются Лете, перед тем как нырнуть внутрь следом за ним, но, но…

Она останавливается там, где только что стоял Фарма?

Я стою, пытаюсь увидеть новый рот, кричащий на моем плече – насколько он глубок? – но моя шея шлет электрический заряд в мой позвоночник, сообщая о своем движении, а это означает: что-то случилось. Но по крайней мере это случилось со стороны больной руки, а значит, я могу зажать плечо здоровой рукой, не допустить попадания воздуха.

Я обхожу мертвых животных, громада лося подобна турникету, впускающему меня прямиком к ужасу, и когда я наконец останавливаюсь рядом с Летой, которая беззвучно плачет, у меня вырывается:

– Ой.

Вторая туфелька Эди.

Подошва пробита стрелой, прошедшей через нее вплоть до пластикового оперения.

Это надгробье Эди, да?

Я обхватываю Лету окровавленной рукой, прижимаю ее к себе.

Ее трясет от горя. А ее ярость настолько бездонна – я не уверена, может ли столько ярости уместиться в одном теле.

– Это… это… – говорит она, но больше не способна выдавить ни слова.

«Это несправедливо, это неправильно, невозможно, чтобы это случилось», – все эти слова подойдут.

– Я знаю, знаю, – говорю я и слизываю собственные слезы с верхней губы.

Они соленые и теплые, и я их ненавижу.

Лета падает на колени, заводит пальцы в разворошенную землю, выкидывает ее на поверхность, действует все быстрее и быстрее, пока я не опускаюсь на эту маленькую могилу так, что мои колени не позволяют Лете докопаться до конца.

– Тебе не нужно это видеть, – говорю я ей.

– Моя детка, моя маленькая девочка, – говорит она, я даже не знаю как. – Зачем… зачем он это, зачем?..

У меня нет ответов. Кроме того, что он никогда так не поступал, по крайней мере, пока я позволяла ему держать свои идиотские маленькие камеры в городе на всех потолках.

Я знаю, что после этого, после всех похорон я вернусь в лес и больше никогда отсюда не выйду.

Айдахо, ты победил, можешь меня забрать.

Мистер Холмс, дальше я пойду без вас, договорились?

И к тебе это тоже относится, Харди. И к тебе, мама.

Это я сотворила здесь все зло, все плохое. Ничто из этого не произошло бы без меня.

Так что и платить за это должна только я. Одна я.

Ты победила, Синнамон Бейкер. Ты победила, Терра-Нова. Ты победил, Фарма. Больше взять нечего. Ничего не осталось. Я больше никогда не смогу взглянуть в глаза своей лучшей подруге. Мне ничего не осталось.

Когда-то всех жертв убийства хоронили здесь, где-то здесь.

Думаю, пришло мое время присоединиться к ним.

Стрела арбалета должна была пролететь на пять дюймов ниже, не так ли? И тогда мою голову пригвоздили бы к дереву, и все было бы в порядке, и мне не пришлось бы узнать о смерти маленькой девочки, о ее смерти еще и еще раз, когда Фарма запускал стрелы арбалета в ее маленькое тело.

Я даже не хочу думать о ее последних мгновениях. О его руках на ней. О том, как он, вероятно, говорил ей, что все в порядке, все хорошо, все нормально.

Я ведь уже слышала это прежде.

– Посмотри, – говорит Лета, ее голос звучит по-мертвецки глухо, и я бездумно поворачиваю голову.

Эта могила находится в ряду десяти или двенадцати таких же могил, из каждой торчат самодельные маленькие кресты.

Я опускаю голову.

Могли ли мы не заметить исчезновения целой детсадовской группы? Как мог город не обратить на это внимания?

– Он, вероятно, выходил за ними, как на охоту, – решаюсь я сказать вслух. Фарма. Он, вероятно, похищал людей по всему штату, приносил их сюда.

И сколько это продолжалось? С тех пор… это продолжалось с того времени, как умер мой отец, да? Как я убила его? Мой отец, каким бы негодяем он ни был, держал Фарму на крепком поводке. А когда поводка не стало, он пустился во все тяжкие. И ему нужно было наполнять это гнилостное пространство манекенами, куклами. Детьми.

И Линни Эдриен Томпкинс-Мондрагон тоже понадобилась ему для этих дел. По моей вине. Потому что я убила его лучшего друга.

Вот каково это – ненавидеть себя.

Я выдыхаю все, что у меня есть, и не надеюсь вдохнуть что-либо обратно. Никогда.

Как и Лета.

Она закипает все сильнее, листья, иголки, кровь падают с нее, словно она пролежала здесь десять лет, а не десять или пятнадцать секунд.

Халлиган падает на землю перед моими коленями.

Ее взгляд направлен на хижину, она опускается на колени, берет стрелу арбалета, пронзившую туфельку Эди, встает, огромный ком земли прилипает к ней.

Она делает движение рукой, и земля опадает с нее.

– Он об этом пожалеет, – говорит она и отстраняется от меня, когда я пытаюсь ее удержать, и в следующее мгновение она уже идет в этот высокий квадрат темноты – в его хижину на конце света.

А я остаюсь стоять на коленях.

И вся изрезана, я не понимаю, как во мне вообще осталась хоть капля крови. Или капля слез.

Я теперь вся горе и отчаяние.

И ярость тоже.

И всегда была.