– Нет! – кричу я, потому что то, что она собирается совершить, назад уже не отмотать, но мой голос так тих и далек в сравнении с ее нуждой.
Вилкообразный конец халлигана вламывается в висок Фармы, а когда выходит наружу, из образовавшейся дыры хлещет длинная тягучая струя мозгов, над которой поднимается пар, все его секретнейшие пароли умирают на открытом воздухе, все души, запертые в его черепной коробке, кружатся в воздухе и воспаряют вверх, Инди.
И она еще только начала.
Я еще не добралась до линии могил, а она снова заносит лом за голову и ударяет им Фарму в лоб, потом переворачивает его вперед той стороной, на которой топор. Она снова заносит его над головой как дубинку, но груз лома вынуждает ее опуститься на миг на колени, однако спустя секунду она уже твердо становится на землю и со всей силой, какая у нее есть, обрушивает топор на скуловую дугу под его правым глазом, открывая миру его пазушные полости.
Он мертв. Он умер с первым ударом в висок, но ярость Леты еще далеко не израсходована.
Она бросает халлиган и подходит к Фарме с голыми руками, заводит пальцы ему под челюсть и основание черепа. Подключая каждую последнюю унцию ненависти, какую она питает к нему, к убийце, который забрал у нее ее драгоценную маленькую девочку, она тянет, крутит, дергает, не переставая кричать все это время, пока позвоночник Фармы не подается, издав влажный треск, крепление головы настолько ослабло, что, когда Лета падает на спину, голова падает набок – ее удерживает только кожа шеи.
Лета сгорбилась, грудь вздымается от потраченных усилий, все ее тело сотрясают рыдания, а она все еще не закончила.
Она так долго кричит в землю, что мне кажется, она вот-вот упадет без сознания, не могу себе представить, что в ее организме осталось хоть сколько-то воздуха, но вот она снова распрямляется, взяв голову Фармы двумя руками, колотит ею снова и снова о его грудь, а когда кожа начинает обрываться, колотит этой головой о нижнюю сторону открытого металлического люка.
Брызги крови разлетаются во все стороны и… повсюду. Кровь у нее на руках, ее брызги на лице Леты, на груди, голова Фармы превратилась в нечто кашицеобразное, в пустую маску для Лектора. Один из больших пальцев Леты все еще засунут в пустую правую глазницу.
Но левый его глаз все еще цел. И открыт.
Кажется, всего одна из моих молитв была услышана – о том, чтобы в Пруфрок пришел слэшер, – но сейчас я взмаливаюсь еще об одном. О том, чтобы оставшийся глаз Фармы все еще посылал сигналы в его мозг, и он мог видеть, что с ним происходит, и знал, кто делает это с ним. На самом деле я хочу, чтобы он прочувствовал каждое из этих мгновений, а потом забрал все их с собой в тот ад, в который ему суждено попасть. Я надеюсь, что последний удар боли останется с ним навсегда, и он никуда не сможет пойти, не чувствуя на себе чьи-то глаза, не чувствуя своей беспомощности, беззащитности.
И еще я надеюсь, что Эди посетит его.
Но нет, нет, я бы не хотела, чтобы ей пришлось жить или быть мертвой где-то близ того места, где обитает Фарма. Он уже и без того последний человек, какого она видела. Нет, для нее я хочу, чтобы ее встретил Баннер, поднял на руки, прижал к себе, чтобы они кружились вот так вечно, а Бан делал вид, что превращается в Халка, а Эди довольно хихикала бы, плясала на своих маленьких ножках, испытывая чистейшее счастье.
Я это к чему говорю: истории про дочку и отца тоже бывают хорошими.
Некоторые из них обязательно должны быть такими, верно?
Пожалуйста.
Теперь, когда все кончилось, я опускаюсь на колени, на одном ряду с этими десятью или двенадцатью детскими могилами.
Футах в десяти передо мной тоже на коленях сотрясается моя лучшая в мире подруга. Та, которой я обещала, что с Эди ничего не случится. Та, у которой был отнят весь ее мир, и она осталась в такой пустоте, какую я даже представить себе не могу.
Мы обе поворачиваемся на хруст справа от нас.
Это Джо Эллен, весь ее вес опирается на одну ногу, стрела арбалета, вошедшая в нее по самое оперение, торчит из ее плеча, ее синий рабочий комбинезон почернел от крови, лицо горит так, будто на него направлен луч фонарика.
Задержать, сказала она нам. Не… не казнить.
И ее лицо я вижу в свете не луны, а экрана ее телефона, который она продолжает прокручивать.
Она не блефовала, говоря о том, что у нее есть хитовая запись.
Я подползаю к Лете. Она обессилела, и дело в том – я помню об этом с начальной школы, с первого, второго класса, – дело в том, что ты можешь ободрать себе колено, ударить палец, но плакать не имеешь права, пока мама не посмотрит на тебя озабоченным взглядом, отчего ты начинаешь таять, потому что теперь ты можешь дать волю слезам. Тебе больше нет нужды оставаться храброй.
