Под ковбойской шляпой я увидела какой-то узелок или шишку на его лбу. Кожа, однако, не была повреждена. Может быть, он носил эту шишку на лбу всю жизнь с того дня, когда как-то зимой, катаясь по снегу на автосанях, ударился лбом о руль? Или это какое-то жировое отложение, как у маленьких собачек? Может быть, поэтому он и решил стать помощником шерифа здесь, в Пруфроке, где всегда можно носить надвинутую на лоб шляпу?
Без полей шляпы, которой он привалился к стене, он тут же стал заваливаться налево. Я инстинктивно прижимаю его к себе, правой ладонью осторожно прикасаюсь к затылку, чтобы не навредить резким движением, и…
– Сырная голова? – говорю я ему в ухо.
Одним жарким техасским летом это было рабочим названием «Техасской резни бензопилой». Именно это я сейчас и разминала сейчас своими пальцами, и комками сползало по тыльной стороне моей ладони за воротник Баба, и еще я чувствовала что-то вроде порванного пузыря, я всегда себе представляла, что именно такой должна быть на ощупь плацента. С той только разницей, что новорожденным здесь был теплый мозг.
Я позволила Бабу упасть, хотя и поддерживала его, и тело мягко улеглось на землю. Его мышцы, из которых вытекла вся кровь, как будто похрустывали, пытались сохранить прежнее положение, словно… постой, постой, что было не так – мы всего-навсего пытались устроиться поудобнее?
В идеальном мире я бы впервые отчетливо ощутила сухость внутри мертвого тела.
Однако Пруфрок далек от идеала. Как и Терра-Нова. Я слегка поворачиваю тело, чтобы посмотреть сзади…
В его черепе появилась новая задняя дверь, такая дверь, которая в некоторой мере имеет очертания вдавленного внутрь квадрата, зияющего своей открытостью со странным мерцанием по краям, словно… в это место его ударила нога, обутая в остроносую королевскую туфельку с рекламного плаката? Что такое, неужели здесь проводился конкурс на звание «Красотки Карибу-Тарги», о котором мне никто не удосужился сообщить?
Но за этими мыслями я слышу то, что достаточно громко нашептывает мне мозг: да не Красотка национального парка, а… Ангел озера Индиан.
Я быстро встаю, оглядываю всю Терра-Нову, сколько хватает взгляда, жду, что сейчас какая-нибудь тень придет в движение и бросится на меня.
Я заслужила это тем, что так долго ходила тут, даже не удосуживаясь поднять глаза.
Либо я здесь одна, если не считать рева бензопил, либо я была настолько медлительна, что любая тень имела шанс спрятаться и ждать моего следующего проявления невнимательности.
– Эй, кто-нибудь! – кричу я, пытаясь вызвать какого-нибудь бензопильщика мне на помощь, но я не сирена на гигантской яхте, а все жадные до денег пруфрокцы, спиливающие вековые деревья, наверняка надели на уши какие-нибудь защитные штуки.
Я делаю шаг в их направлении в надежде привлечь их внимание, вызвать их всех сюда и признаю, что отчасти я хочу их увидеть, чтобы они могли подтвердить – это
Я выставляю перед собой руки, чтобы не сделать следующий шаг, и изо всех сил пытаюсь сообразить, какие следы ведут к ботинкам Баба, чтобы я могла разобраться, откуда он мог прийти сюда.
И тут меня осеняет: поскольку голова у него пробита сзади, вероятность того, что он вышел из леса, довольно мала. Нет, это случилось с ним прямо
Понемногу, преодолевая сопротивление, я поворачиваю голову, шея моя при этом пощелкивает на манер Билли.
Я вижу кровь на белой стене на уровне своих глаз.
Крови много, часть ее стекла.
Я понимаю, что тот, кто сделал это, стоял ровно на том месте, на котором стою теперь я, на этой припушенной снежком площадке, но я не в достаточной мере индианка, чтобы прочесть по следам что-нибудь, только недокуренная сигарета дает мне повод для размышлений. Последняя сигарета мертвеца. И я без спичек.
Но сейчас не время поддаваться ломке. Если хочу остаться живой. Если хочу, чтобы мои внутренности остались внутри меня, то мне нужно внимательно оглядеть место преступления. Я что хочу сказать: тот или те, кто сделал это с Бабом, может быть, в данный момент прячутся за углом, ищут орудие, каким можно было бы пробить основание
Нет, спасибо.
Я сдаю назад, стараясь ступать на собственные следы, и моим ногам, конечно, холодно, будто они в морозилке, но я родилась и выросла в Айдахо, и чтобы начать жаловаться, нужно что-то покруче отмороженных ног.
Я пячусь в максимально открытое пространство, какое удается найти, потом делаю обходной маневр, чтобы удалиться от звука воющих бензопил, не сводя взгляда с деревьев. Это означает, конечно, что любой, стоящий в высоком окне дома у меня за спиной может спокойно стоять там, и у него будет в достатке времени, чтобы отойти в сторону, когда я повернусь к нему лицом.
