Проклятие Озерной Ведьмы полностью

Но я осторожничаю и воду не пью. Не из-за бобровой лихорадки – она бывает только в ручьях и реках? – но по той же причине, по которой никто в Пруфроке не пьет больше из озера Индиан, несмотря на все таблетки и фильтры: мы знаем о мертвецах, которых держит озеро. И потому, делая большой глоток, помни, что крохотная частичка его, вероятно, кого-то из этих утопленников, так?

Это, безусловно, справедливо, когда труп, пролежавший там одно или два десятилетия, поворачивается лицом вверх и поднимается к самой поверхности, под мой черпак.

Я почему-то забыла о них.

– Нет… – пытаюсь сказать я, но да: я задыхаюсь, к горлу подкатывает тошнота, я ползу прочь от того, что невольно заглотила внутрь.

Что там сказал Том Круз в этом фильме, где Джек Торранс поступает в морскую пехоту? «Хорошее возвращается». Подзаголовок рекламного плаката моей жизни, прямо там.

Я швыряю кору в воду, и вода принимает ее, начинает волочить на глубину, чтобы там поглотить. В начальной школе меня преследовала фантазия, будто жители Утонувшего Города выходят каждое утро на свои заиленные улицы и очищают их от всего мусора, который мы бросаем в озеро – рождественские елки, стиральные машины, мотки провода, множество бутылок, – и несут его к себе, в свои дома. Часть бутылок они очищают и продают в своем магазине подержанных вещей. А нечестивый хор Иезекииля поет псалмы над промокшими страницами всех книг, попавших на дно.

А еще я думала, что Рождество там празднуют недели на две позже, потому что они ждут, когда мы скинем им все наши рождественские елки.

Это озеро – большая мусорная свалка Пруфрока, и мы ею вовсю пользуемся.

Я сердито смотрю на пристань, словно злюсь на нее за то, что она так далеко, потом перевожу взгляд повыше – на Главную улицу, являющуюся продолжением хайвея.

Там виднеются огни фар.

Люди возвращаются.

Я поворачиваюсь, пытаюсь увидеть мерцание пламени над верхушками деревьев, но вижу только все больше истончающиеся струйки дыма.

Мы победили, черт побери. На сей раз, на третий. Бог Троицу любит, верно?

Я салютую всем возвращающимся беглецам, ступаю на прибрежную полосу, но тут же поворачиваюсь – что-то идет не так.

«Английская роза».

Обычно яхта ночует близ Острова сокровищ, а сегодня она припаркована, поставлена на якорь, или как это у них называется, у пристани?

Наверное, правильно «припаркована». Харди как-то сказал мне, что у пристани слишком глубоко и якорные цепи не дотягиваются до дна.

Лана отвела яхту за бакены. Эти бакены, естественно, выжжены солнцем до такой степени, что приобрели цвет озера, но все же она знает озерные правила, ведь знает же? Должна знать.

Хм.

Но потом я вижу один из дронов Лемми, гудеж над поднимающейся пылью, и, может быть, я понимаю: он попросил поставить яхту в том месте, чтобы снова запустить одну из своих игрушек с плотины?

Почему бы и нет. И это не имеет значения.

Я снова собираюсь провести пятерней по волосам, но в последний момент останавливаюсь, потому что могу поцарапать ладонь о новый шрам на своей голове. Но… разве рана не должна жечь, а еще и кровоточить на таком прохладном воздухе?

Я осторожно прощупываю, проверяю, потом смотрю на свой палец: ингибитор пожара. Кто бы мог подумать, что он так полезен для ран на голове.

Я пытаюсь вернуть на место тот порошок, что остался на моих пальцах, благодарно киваю самолетам за их неожиданную первую помощь раненым. А это наверняка была первая помощь, которая могла бы пронзить мою сломанную конечность, или сплющить мой таз, или утопить меня в сухой земле, но… вероятно, мне предстоит получить все это по-иному.

Но прежде чем начать считать счастливые дары, я морщусь.

Баннер.

Дело не в том, что я боюсь сообщать об этом Лете. Ну, хорошо, немного боюсь, но в большей степени боюсь бессмысленности этого, верно? К тому же до выхода самого последнего «Крика» я считала, что Дьюи вполне себе неубиваемый. Я это допускаю в кинематографическом смысле – местный шериф убирается со сцены. И все горожане становятся как бы сами по себе, отсутствует власть, к которой они могли бы воззвать. Теперь может наступить только безумие и хаос.

И все же? Почему он, боги слэшера? У него жена, дочь.

Там был еще кто-то, человек без всякого положения, стоял в нескольких дюймах от него, разве нет?

А он даже не успел ничего прохрипеть мне, чтобы я передала Лете и Эди. Может, мне выдумать что-то для них? Его последние слова? Что-то, начертанное им на земле умирающим пальцем? И увижу ли я в ее глазах сейчас и в глазах Эди через несколько лет, что это мой отец забрал их мужа и отца? Что если бы не я, то, может быть, они все остались бы вместе?

Но мне не нужно видеть это в их глазах. Оно уже в моем сердце. В том, что от него осталось.

И я не вынесу здесь всю ночь. Нет, я смогу, но сколько народа еще умрет из-за того, что я вышла из игры?

– Нисколько, – говорю я, сжимая челюсти и кулаки. Потому что я не выхожу из игры. Я не уйду, пока ты не заставишь меня уйти, фермер Винсент. А может быть, останусь, и тогда заставишь.