Их ингибитор горения попадает мне в рот, в глаза, в нос, и если я не ударюсь о другое дерево, о то, которое стоит крепко и вырубит меня, то меня убьет кашель, попытки набрать в рот воздуха, рвотная масса, вылезающая из моего рта, два фонтанирующих темно-красных гидранта.
Я стою на руках и коленях уже, наверное, минуты две.
Потом наконец поднимаю взгляд.
Дым стал гуще, но он замедлился, потерял злость. Как если залить водой костер, и последний дымок уходит вверх, вверх, прочь.
Я сажусь, прижимаю колени к груди.
Вокруг меня, насколько видят мои глаза, все усыпано красным порошком. Словно я первый индеец на Марсе.
Это должно закончиться. Сейчас. Говорю я себе. Салли может вернуться к себе, получить ту помощь, которая ей нужна, Чаки может забраться назад, в свой ящик для хороших ребят, Сет Маллинс может оплакать свою жену на здоровый, неразрушительный манер. Что касается меня, то я постучу в дверь Алекса и попытаюсь объяснить часть случившегося его матери. Как она потеряла сына и мужа, и наша встреча закончится объятиями, потому что как иначе?
Как иначе?
А потом я пойду в квартиру Чин. Или в ее дом, или в трейлер. И в каменный дом Уолтера Мейсона на Эвергрин.
И, и, и…
Я буду делать то, чего вы никогда не увидите в слэшере: держать людей за руки, пока они пытаются найти себе путь в этом новом, опустевшем мире. Некоторые из них будут бить меня коленом в живот, обрушивать удары кулаками мне на голову, но если им от этого станет лучше, я не возражаю. Я вынесу это, мама Алекса, жена Уолтера, пекинес Чин.
Нет, может быть, я не позволю собаке броситься на меня, как человеку.
Всему есть предел.
А потом я, сутулясь, отправлюсь на свидание с вами, мистер Холмс.
Мы выкурим с вами без счета сигарет, а где-то вдали Гейл Уэзерс своими глазами выжившей, такими пронзительными и голубыми, будет победно играть в гляделки с камерой. Она отбросит челку с глаз – ту челку, которую потеряет пару фильмов спустя, – наберет в легкие воздуха, чтобы все было как надо, по справедливости, и начнет рассказывать о последней вспышке насилия в самом прóклятом из маленьких высокогорных городков Америки, и мой дух устремится в грядущий рассвет, словно я сложилась калачиком в ультралегком, а когда я оглянусь, вы будете там, рядом со мной, в вашем собственном самолетике, сэр, и так заканчиваются все хорошие истории, правда, сэр?
Я ведь заслужила одну из таких концовок.
Но сначала мне нужно вернуться на другую сторону озера. Наверняка еще осталось время для детишек, выпрашивающих по домам сладости на Хеллоуин. Или на кино в моей гостиной, что более вероятно.
Сейчас идеально пойдет «Легенда Богги-Крик», вот что я думаю. По крайней мере, Лана Синглтон имеет на это право.
Но теперь, когда я думаю об этом, меня берут сомнения: каким образом? Как она отнесется к такому фильму? Она не знает про фильмы ужасов? Лемми знает, но для него даже «Крик» староват, а 1972 год для него вообще седая древность. Может, он больше склонен к… чему? К серии «Судная ночь»? К «Убрать из друзей»? Или к таким вещам, как «Заклятие»? Может быть, болотные монстры Бигфуты будут хорошо сочетаться с пилотажем дронов, что он запланировал. Впрочем, кто знает. Или… может быть, у Ланы есть люди, которые способны провести расследование, а? Полезные помощники, которые могут найти единственный фильм ужасов без возрастных ограничений, как… такой фильм
И мне очень нужно сполоснуть рот. У ингибиторов горения не самый здоровый вкус. Это что-то вроде пестицида в конфетном фантике.
Вместо того чтобы срезать угол к Терра-Нове – я вижу ее расчищенное пространство, – я иду по этому красному порошку и дыму к краю луга Овечья голова, луга, который стал просторной площадкой для отцовского надгробия в виде ствола дерева.
Чертова Кристи Кристи. Я не думала об этой золотой кирке со времен… Я даже не знаю, с какого времени.
В последние несколько лет были более неотложные дела.
На этом ведущем вниз склоне Овечьей головы на пути к озеру расположилась всего лишь одна тонкая стена молодых сосен. Молодых, потому что кто-то, может быть, всего раз поджег груду мертвых лосей, и все взрослые деревья сгорели, как свечи.
Какое только говно не случается.
Я опускаюсь на колено, использую кусочек коры как черпачок, чтобы смочить рот, и, как это ни удивительно, у меня получается. Хлюп-хлюп-плевок, потом я закидываю голову назад, наливаю еще черпачок воды на лицо. В тюрьме я читала о том, как индейцы в старину делали чаши и всякую всячину из коры, но для меня это такая загадка. Травяные чаши, чаши из коры, ложки из бизоньего рога – спасибо, не надо. В магазинчике «Семейный доллар» всяких таких штучек из аккуратной пластмассы пруд пруди.
