Потому что я не так глупа, чтобы бродить по скалистому берегу, и потому что не хочу попадаться на глаза дрону Лемми, я возвращаюсь в лес, чтобы вернуться в Терра-Нову.
Может быть, я поднимусь еще раз на эту меловую скалу, проберусь по плотине, как по канату, будто мне все еще семнадцать лет.
Да.
Я знаю, что иду обходным, долгим путем, я знаю, что вернусь в Пруфрок к полуночи, вся исцарапанная и грязная, в этой подаренной мне одежде – в том, что от нее осталось, – в пожаропрочном порошке, с порванным ухом и пульсирующим порезом на голове.
В просветах между деревьями я вижу пластмассовую пристань Терра-Новы, а поскольку моя голова – предатель, она все время снова подвешивает Тиару Мондрагон в воздухе, чтобы сбросить ее вниз. Когда мне удается прогнать это видение, на смену ему приходит Льюэллин Синглтон в воде, челюсть у него оторвана, в голове мозговая каша. И, ко всему прочему, еще и разорванный пополам Марс Бейкер.
И – а почему нет? – один из этих Новых Основателей, который плавал в озере, он жмет на педаль газа своей машины и не тормозит перед бетонной стеной. А его дружок, его приятель, его инвестиционный партнер и сосед – тот затаскивает кого-нибудь на стол в конференц-зале и душит там.
Основатели, которые пришли восемь лет назад, не были идеальны, они так и не стали своими в городе, но вот эти новые, они словно принадлежат другому роду, не человеческому.
Я качаю головой, хочу подумать о чем-нибудь другом, ну пожалуйста, но когда смотрю вперед и снова в просветы между деревьями, то продолжаю наполнять мир бугименами.
На сей раз это Тео Мондрагон, только силуэт.
– Нет, – говорю я Тео, потому что не позволю ему влезть в эти дела.
Вот только он опускает голову, чтобы левая рука могла снять ковбойскую шляпу и зашвырнуть ее куда подальше.
Вот тогда-то я и вижу тусклый блеск золотой кирки.
Бледная улыбка моего отца раскалывает его лицо.
Я непроизвольно делаю шаг назад, цепляюсь каблуком за корень и падаю, успеваю раскинуть руки, чтобы смягчить падение, и вздрагиваю от боли, когда слышу металлический хлопок в ухе еще до того, как раскаленное электричество прознает мою правую руку, уходит в мои плечи, шею, глазницы.
Я изо всех сил перекатываюсь от этой неожиданной боли, этого звука, этой несправедливости, пытаюсь не спускать глаз с моего отца, но я упала слишком далеко, уже даже потеряла его местонахождение.
– Какого черта?.. – говорю я, выдергивая руку из того места, куда она попала, но боль при этом не то что удваивается, она удесятеряется.
И тут уж мне приходится открыть глаза.
Медвежий капкан. Один из тех, что ставили исконные Основатели, когда Сет Маллинс сообщил ближайшим сообществам, что в окрестностях бродит мусорный медведь.
Металлические зубцы врезались в мое предплечье. Кровь сочится пузырьками, стекает вниз. Я трясу головой, нет, пытаюсь освободиться, но… какая боль.
Я поворачиваюсь на заднице, мне отчаянно нужно найти рычаг, чтобы разжать эти челюсти, но даже с помощью ковбойских сапог Баба это дело безнадежное.
А мой отец движется в этом направлении.
Я кричу сквозь зубы, пытаюсь раздвинуть этот капкан, чтобы освободиться даже ценой потери части кожи, но…
В конечном счете я вытягиваю цепь, прощупав ее до места крепления – ржавого металлического колышка.
Выходит она довольно легко, стоит мне натянуть ее, животным, думаю я, такое и в голову не приходит.
Я беру колышек и цепь своей целой рукой, этой же рукой поднимаю капкан, собираю все это вместе, пытаюсь себя убедить, что все у меня получится. Если я смогу переправиться через озеро, если смогу добраться до места, может быть, будет достаточно темно и никто не увидит, может быть, я смогу…
Отцовская кирка мелькает совсем рядом, злобный золотой проблеск, вонзается глубоко в дерево, о которое я оперлась.
Я рывком – который стоит мне нескольких прядей волос, припечатанных к дереву клювом кирки, – отталкиваюсь от дерева. А потом делаю неуверенный шаг прочь, потом еще один, я скорее падаю, чем бегу, и знаю об этом.
Но я должна сделать кое-что, должна пройти некоторое расстояние.
И в какой-то момент я вижу, что между мной и берегом стоит кто-то.
Женщина.
Чтобы притормозить, я падаю на колени, скольжу, может быть, фута на два, но на самом деле мои колени соскальзывают в бедреную часть моих треников, пояс натягивается все сильнее, одна моя рука бездействует, другая держит медвежий капкан.
Не самый возвышенный момент. В жизни, наполненной совсем отнюдь не возвышенными моментами.
Но то, как этот силуэт стоит там в умирающем свете дня, – вовсе не противостояние миру, это ее противостояние всему, что грядет, всем, кто хочет покуситься на титул.
– Лета? – говорю я голосом, недостаточно громким, чтобы она расслышала.
Она уже смотрит на тот шуршащий, тяжело дышащий сумбур, какой являю собой я, но когда она замахивается топором, в полотне которого сверкнул на миг луч уходящего солнца, мое сердце падает и набухает кровью.
Джослин Кейтс.
– Где он? – говорит она не столько мне, сколько на меня.
Я падаю на бок, смотрю назад, уверенная, что отец, конечно, уже почти догнал меня.
